Рассказы на грани фантазии

dok

_
Награды
7
Мы вчера решили шашлыки замутить во дворе, разожгли мангал, насадили мясо на шампуры и тут слышим сирену пожарную прям за домом и шум, крики. Ну естественно ломанулись глянуть че там. Оказалось у соседей дом горит, пламя из окон валит вовсю.
Мы как выбежали из-за угла так и стоим смотрим офигевшие. Рядом стоит хозяин горящего дома и обнимает жену. Она плачет и сквозь слезы в нашу сторону поглядывает, да с такой ненавистью во взгляде, что я даже в фильмах про войну не встречал, когда фашисты наших расстреливали.
И только тут я въехал, в чем дело. Стоим мы, смотрим на горящий дом, а в руках шашлыки сырые на шампурах держим...
Мои соседи теперь официально меня ненавидят...
 

Stirik

Воин бога
Награды
6
Плывет, значит, Ноев Ковчег. Ной стоит на палубе и задумчиво смотрит вдаль. Проходит неделя, поднимается из трюма младший сын Ноя и говорит ему:
- Папа, ты знаешь, у нас тут в трюме каждой твари по паре.
- Ну да, сынок, знаю, конечно.
- Так вот, папа, они все срут!
- Ну так что же, сынок?
- Так в трюме говна уже по колено, прикажите, папа, вычерпывать!
Подумал Ной, почесал в затылке, и говорит:
- Нет, сынок, никак ето нельзя. У меня тут заключен контракт с Господом, и в контракте ни слова не сказано о том, чтобы говно вычерпывать. Мало ли что, может, в нем тоже какие-никакие твари живут. Вы уж там потерпите.
Ну, ладно, проходит еще одна неделя. Ной все также стоит на палубе. Из трюма к нему поднимается средний сын и говорит:
- Папа, в трюме говна уже по грудь!
- Так что же? - отвечает Ной.
- Так прикажите вычерпывать, папа!
Ной опять почесал в затылке, подумал, и говорит:
- Нет, сынок, не можем мы наш контракт с Господом нарушить. Придется еще потерпеть.
Ну, ладно, еще неделя прошла. Ной все стоит на палубе, вглядывается вдаль, не видать ли горы Арарат на горизонте. Тут поднимается к нему старший сын и говорит:
- Папа, в трюме говна уже по горло!
- Так и что, сынок?
- Так и то, папа, что если вы немедленно не прикажете вычерпывать, мы все потонем нахрен вместе с вашим Ковчегом!
Ну, Ной подумал, подумал, и говорит:
- Ладно, сынок, тут раз уж такое дело... у нас, конечно, контракт, в котором про говно не сказано ничего, но главный пункт в этом контракте гласит, что мы должны доставить наш Ковчег к горе Арарат в целости и сохранности, а значит тонуть нам никак нельзя. Ладно, даваите, вычерпывайте!
Короче, вычерплали они говно, и так оно и плавало, пока Колумб его не открыл...
 

dimax

Модератор
Награды
6
Отец Афанасий не поверил своим ушам…

Шла обычная исповедь. Одни старушки пытались доказать ему, что они совершенно безгрешны, а во всём виноваты зятья, мужья и родные сестры. Другие, напротив, уверяли, что грешнее их нет никого на белом свете. Одна принесла с собой, как обычно, свою греховную тетрадь, в которую ежедневно вписывала вереницы своих прегрешений, включая даже такие, как убийство мыши во сне с особой ненавистью. Мужчины вели себя, как всегда, сдержаннее, не рыдали, не били себя в грудь, не сваливали вину на жен и детей.

И вдруг этот незнакомец…

– Отец… Не знаю, как обращаться к тебе…

– Отец Афанасий.

– Отец Афанасий, благослови на убийство.

Вот тут-то ушам и не поверилось.

– Не расслышал. На что благословить?

– На убийство.

И при этом так спокойно, даже с достоинством. С вызовом? Священник пригляделся. Нет, без вызова. Перед произнесением просьбы благословить на убийство человек каялся, что имеет недостаток в любви ко всем людям, а иных даже вовсе ненавидит. Но ведь каялся…

– На охоту собрались? – вдруг разволновавшись, попытался пошутить отец Афанасий.

– На охоту. На человека охотиться хочу. Благослови.

– Та-ак… Поподробнее нельзя ли?

– Можно. Дело несложное. Жену мою соблазнил.

Священник еще раз внимательно вгляделся в него. Лет под сорок человеку, вроде бы и не юноша. Примерно того же возраста, что и сам отец Афанасий.

– А жена где теперь? Надеюсь, не убитая?

– Ее я выгнал. У матери своей спасается.

– Убивать не собираешься?

– Это как вопрос решится.

– Стало быть, если войдешь во вкус, то и ее приговоришь… В законном браке пребываете?

– Расписаны.

– Расписаны – это гражданский брак.

– Гражданский, отец Афанасий, это когда так, шаляй-валяй живут.

– Ошибаешься. Когда шаляй-валяй, это просто сожительствуют. Строже говоря, во грехе живут. А когда только расписаны, а не венчаны, это гражданский брак.

– Что-то я впервые про такое слышу. По-моему, ты ошибаешься.

– Погоди. Ты расписывался с ней в ЗАГСе?

– В ЗАГСе.

– Как расшифровывается слово «ЗАГС»?

– Это…

– …запись актов гражданского состояния. Верно?

– Ну да, верно.

– Значит, ваш брак там определен как гражданское состояние. Это лишь гражданский брак. А законный – это когда в храме Божьем.

– Мне всё равно, я, если бы и венчанные, прогнал бы ее. Отец Афанасий, даешь благословение на убийство?

– Погоди…

– Не надо меня уговаривать, я уже всё решил.

– Зачем же тебе благословение? На меня захотел вину свою?..

– Не знаю… Подумал, что… Понимаю, не дашь благословения?

– А как ты думал!

– Остальные-то грехи отпускаешь мне?

– Остальные – да… Раскаиваешься, что задумывал убийство?

– В этом нет. И не собираюсь. Обойдусь без благословения…

И человек зашагал прочь от священника к выходу из церкви. Отец Афанасий растерялся. Уйдет! И убьет! Говорил всё так спокойно, без истерик, взвешенно. Непременно убьет.

К нему уже подходил на исповедь знакомый прихожанин.

– Игорь, верни этого! Скажи: отец Афанасий просит вернуться.

Тот выполнил просьбу.

– Вот ты говоришь: благословение тебе, – заговорил батюшка, приблизив лицо к лицу замыслившего убийство. – А я не могу тебе его дать без благословения владыки.

– Как это?

– Ну а как же! – отец Афанасий аж задыхался от своей внезапной придумки. – Надо мной начальство стоит. Епископ. Ты думаешь, я каждый день благословения на убийство раздаю направо-налево?

– Думаю, не каждый.

– Если мне владыка даст добро, я тебе дам благословение. Как тебя зовут?

– Неважно… Евгений.

– Но только владыка сейчас в отъезде по епархии. Можешь подождать неделю? Через неделю приходи, будет принято решение.

– Не думал я, что и у вас тут волокита… А что мне целую неделю делать, если я ночами не сплю, места себе не нахожу? Волком выть?

– Волком не надо. Человеком надо. Молитвы читай. Молитвослов есть? Если нету, купи. Или погоди, я тебе свой личный дам для надежности.

***

Всю неделю отец Афанасий сам чуть волком не выл, гадая, придет или не придет убийца. Пришел. Да к самому началу исповеди. Никогда еще отец Афанасий столь вдохновенно не начинал общую исповедь, а когда к нему стали подходить под епитрахиль, всё волновался, как сложится разговор сегодня. Вдруг скажет: «Капут, убил уже, не дождался решения твоего владыки»?

– Жив еще твой обидчик?

– Жив, гадюка. Ну, что епископ сказал?

– А ты молитвы читал?

– Читал. Вот он, молитвослов твой, при мне.

– Ну и как?

– А то я раньше их не читывал… Хотя с твоего молитвослова как-то мне легче читалось. Поначалу помехи были, а потом ничего.

– Вот что я хочу тебе сказать, раб Божий Евгений. Когда император Александр Павлович вступал с войсками во Францию, он сказал: «Я придумал для Наполеона и всех французов самое страшное наказание». Знаешь, какое?

– Какое?

– Милость. «Они, – говорит, – ждут от нас тех же зверств, какими в наших отеческих пределах обозначились. А мы этих европейских варваров лучше всего накажем тем, что ни грабить не будем, ни убивать, ни насиловать…»

– Так что сказал епископ?

– Не благословил.

– Это и к гадалке можно было не ходить. Зря я только поддался на провокацию.

– Не благословил, но и не сказал окончательное «нет». Велел спросить, чем ты его убивать собрался.

– Топором, – по-прежнему спокойно ответил убийца.

– Это никак нельзя. Получается, как Раскольников у Достоевского. Нужен оригинальный метод совершения мести. Владыка, скажу по секрету, очень любит детективы. Ему интересно что-то новенькое. Если сможешь изобрести, даст благословение. Только смотри, держи язык за зубами.

– Да ладно тебе дурить меня, отец Афанасий! Что я, ребенок?

– Короче, придумай самый оригинальный способ убийства и приходи через…

– Еще неделю?

– Как только придумаешь, так и приходи. Только меня три дня не будет. В четверг приходи, вечером. И молитвослов мой читай побольше. Он тебе будет помогать.

В четверг убийца не пришел. Отец Афанасий огорчился, но подумал: видать, не изобретен еще самый оригинальный способ убийства. Но когда Евгений не объявился в течении двух недель после второго разговора, батюшка сильно опечалился. К печали примешивались угрызения совести: вон сколько чепухи нагородил! Не приведи Бог, если кто узнает про его фантазии, что владыка детективы читает и может дать благословение убийце, если тот придумает новый оригинальный способ убийства. При мыслях об этом отца Афанасия окатывало словно бы чьим-то горячим дыханием, становилось жарко и тошно.

К концу сентября исполнился месяц с того дня, как убийца впервые пришел за благословением. Теперь отец Афанасий уже нисколько не сомневался в том, что раб Божий Евгений свой страшный замысел исполнил. Однажды, проснувшись, он даже отчетливо увидел, как тот душит своего обидчика стальной гитарной струной. «Уж не открылся ли у меня дар ясновидения?» – подумалось священнику.

Весь август и сентябрь шли дожди, а в последние сентябрьские денечки засияло солнце, и как раз в один из таких убийца вновь явился в храм. Отец Афанасий сразу подметил, что на сей раз он не так зловеще спокоен, а, напротив, взволнован и даже как-то застенчив.

– Здравствуйте, отец Афанасий, – сказал он и подошел под благословение. Батюшка осенил его крестным знамением и спросил в самое ухо:

– Надеюсь, не убийцу благословляю?

– Вот жена моя, Надя, – вместо ответа позвал Евгений миловидную женщину. – Подойди, не стесняйся.

Отец Афанасий благословил и ее.

– Помирились, стало быть, – обрадовался он, как давно уже не радовался. – Надя… А сегодня как раз Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья.

Евгений попросил его отойти в сторонку и быстро заговорил:

– Образумилось всё, самым чудесным образом разрешилось. Я получил четкие доказательства, что никакой измены не было, Надя не виновна, и тот гад только пялился на нее, а ничего такого себе не позволил, оказывается. И что удивительно: я уж было окончательно решил его прикончить, назначил день, а накануне вдруг решил помолиться о его счастье.

– О счастье?!

– Представьте себе. Подумал: пускай у него последний в жизни вечерок будет счастливым. И через твой молитвослов попросил у Бога, чтоб Он дал ему, гадюке, счастья напоследок. Я даже тогда сначала посмеялся, а потом почему-то слезу пустил, разнюнился, жалко стало этого поросенка. И в тот же вечер я получил неопровержимые доказательства его и Надиной невиновности! Как, что – долго рассказывать, утомлю. Но полные доказательства, это уж ты мне поверь.

– Да верю, верю! И очень рад, – так весь и светился отец Афанасий. – Слава Богу, нет у меня дара ясновидения!

– А ведь ты не зря про царя рассказал, как тот изобрел лучший способ наказать французов, – смеялся Евгений, по-прежнему как-то и почему-то смущаясь. – С виду ты довольно простой, а на поверку, ух, мудрый. Я даже стыжусь теперь тебя на «ты» называть.

– Это ничего, нормально, на «ты» даже лучше, естественнее и душевнее. Раньше все друг друга на «ты» называли, это уже потом у европейцев научились выкать. Говори мне «ты», не стесняйся.

– Да, молитвослов твой, вот он.

– Оставь его себе, может, еще пригодится. Или другому кому передашь, когда прижмет человека.
 

dok

_
Награды
7
— Он: "Алло, привет, какие планы на вечер? "
— Она: "Пока никаких, а что? "
— Он: "Приглашают на шашлык, недалеко тут, поедешь? "
— Она: "Супер! Поеду, а во сколько? "
— Он: "21. 00 надо быть на месте"
— Она: "ОК, я после восьми буду на набережной, созвонимся"
20. 25 (Центр)
— Он: "Ты на набережной? "
— Она: "Да! Немножко занята! "
— Он: "В смысле?! "
— Она: "Подружку встретила, зашли в кафе поболтать, перезвони минут через десять!
20. 41 (Центр)
— Он: "Алло, ну что? "
— Она: "Все, сейчас едем, мы тут с Викой кофе пьем, заезжай за нами! "
— Он: "В смысле "за нами"? "
— Она: "Ну, подбросим ее до дома, а то она в Чертаново живет... Ой, мы тут еще десерт заказали: Ты минут через пятнадцать подъезжай лучше, ОК?! "
— Он: "ОК" (едет домой)
21. 22 (Он ставит машину на стоянку, пересаживается в машину друга, едет за город)
— Она: "Алло, ты нас ждешь? "
— Он: "Конечно"
— Она: "Мы еще немного посидим, ликер заказали: Мы же с Викой неделю не виделись! "
— Он: "Да без проблем"
22. 05 (Подмосковье, Он уже порядком выпил, собирается делать шашлык)
— Она: "Привет! А тут классно! Мы еще ликерчика заказали... ик... Только дорогой он тут... "
— Он: "Не беспокойся, я за вас заплачу, не стесняйтесь"
— Она: "Ну, мы тогда еще и десерт повторим? "
— Он: "Ну, конечно, я пока в машине подожду... "
22. 45 (Подмосковье, Он кушает шашлык и флиртует с девушками)
— Она: "Алло! Мы тут Наташку повстречали, она со своим парнем, мы их в Митино отвезем? "
— Он: "Конечно отвезем... Угости, их, кстати тоже ликером... " (Сдавленно ржет)
23. 25 (Подмосковье, все уже в курсе, Его телефон включен на "громкую связь")
— Она: "Ну, мы уже готовы ехать... Ждем тебя"
— Он: "Да, сейчас подъеду... На сколько там счет? "
— Она: "Пять восемьсот"
— Он: "Без проблем, ждите" (Дает отбой, так как народ ржет вповалку)
23. 50 (Подмосковье, люди пьют и танцуют)
— Она: "Алло! Ну ты где?! "
— Он: "Да, друга тут встретил, надо поговорить. . Перезвони минут через десять" (Успокаивает бьющуюся в истерике компанию).
00. 01 (Подмосковье, все внимательно смотрят на Его телефон)
— Она: "Ну и где ты, тут уже все официанты собрались! ! "
— Он: "Ой, извини, я уже сегодня не подъеду, нам с приятелем нужно срочно выгулять его собачку... А она аж в Измайлово... Пока! Спокойной ночи, чмоки! "
 

    Stirik

    очки: 9.999
    Нет комментариев

dimax

Модератор
Награды
6
Третий день шёл дождь. Иногда ливень сменялся промозглой моросью, небо хныкало, как малыш с больным зубом, затем снова принималось реветь, настойчиво и горько. Дважды выключали свет, потом пришла воспиталка и забрала дивидишку. Впрочем, Алька и не хотела смотреть анимэ. Уж лучше смотреть в окно в пустом холле. В комнате шумно и девчонки с ерундой пристают. За окном воздух, словно губка. Дождь и сумерки крадут у сада чёткость, смывают линии, приносят новые запахи.
Можно думать о том, что происходит там, за дорогой, словно стёртой, как ластиком, дождём в Алькиной памяти. Дома. Наверное, мама сидит перед телевизором, если починила телевизор, и смотрит сериал. Или курит на кухне. Или, пьяная, спит.
В стекле отражалось Алино бледное личико с точёными чертами и копна длинных кудрявых волос, кое-как собранных в хвостик, но всё равно торчащих во все стороны. Она подышала на стекло – получился матовый кружок из крошечных капель. Прочертила пару полосок ногтём, потыкала пальцем, и корзинкой расцвела бузина. Красиво. Только исчезнет быстро, вот что плохо. Альке часто хотелось, чтобы её проблемы исчезали, как влажные рисунки. И чтоб мусор, едва коснувшись пола, распадался на атомы, тогда можно было бы не убирать, а то постоянно воспитатели заставляют дежурить: мыть пол в классе, коридоре или в комнате. Ещё неплохо было бы, чтоб нужные предметы, например, потерянная пуговица или серёжка, сами выползали на самое видное место.
Аля нагнулась почесать комариный укус на щиколотке, как в дверь постучали. Ночная воспиталка уже закрыла на ключ, кого могло принести? Аля удивлённо прислушалась, затем подошла и прижалась ухом к двери, упёршись носом в истёртый до блеска старый ключ с витиеватым ушком в дырках.
– Кто там? – спросила Аля.
За дверью тихо шуршал дождь.
Может, кто-то из ребят задержался? Но, тогда бы спальный корпус не запирали…
А вдруг это нужный человек, по важному делу? «Или маньяк, педофил» – шевельнулось в мыслях. Педофилами Алю пугали все, кому не лень: классуха, воспиталки. И только Ира Павелко однажды сплюнула сквозь зубы и сказала:
– Фигня. Совершенно не факт, что он тебя изнасилует. Скорее, просто подрочит и денег даст. Ничего и делать не надо, а на мороженое с пирожным сводит запросто, еще и сигарет отсыплет. Педофилов навалом, насильников среди них – единицы. Никто тебя заваливать не станет. Максимум – захочет, чтобы в рот взяла, но тогда уже проси куртку или туфли, или набор косметики, и деньги вперёд.
Косметикой Аля не пользовалась, да и мороженого не хотела. Зато ей стало любопытно. «А не посмотреть ли на педофила?» Она моргнула пару раз, взяла холодный ключ за нарядное ушко, и со скрипом повернула.
В коридор ворвался шум дождя, а на пороге никого не было. Аля выглянула наружу и повертела головой. Так и есть. Никого. Показалось.
– Синельникова! – раздалось сзади. – Ты что там делаешь?
К ней быстро шла Леся Петровна, дежурный воспитатель.
– Стучали, – виновато пояснила Аля. – Показалось.
– Марш в свою комнату! Не хватало мне ещё тебя ловить!
Аля потянула на себя тяжелую дверь и с силой захлопнула.
– Ай! – взвизгнула дверь вместе с хлопком, словно кошке хвост прищемили.
Шум дождя стих. Аля подпрыгнула и снова оглянулась, но коридор был пуст, а Леся Петровна уже успела положить в карман ключ и теперь тянула за руку. От неё пахло ванилью и кофе, видимо, ужинала с напарницей. В комнату Але возвращаться не хотелось.
– А можно я просто в холле постою? – спросила она. – Мне тут нравится, тут тихо.
Воспитательница остановилась.
– А что ты тут делаешь, вообще? – спросила она подозрительно. – С девочками поругалась?
– Нет, я никогда не ругаюсь, – ответила Аля. – Я в окно смотрю и думаю.
Леся Петровна хмуро рассматривала девочку и тоже о чём-то думала.
– Есть хочешь? – спросила она, наконец. – Печенья хочешь?
– Нет, – покачала головой Аля.
– Ну, постой, если хочешь, немного, – согласилась воспитательница. – Всё равно я скоро приду выключить свет.
Она ушла в комнату дежурной, и Аля вернулась к своему окну. Соцветие на стекле исчезло. Вот бы так же исчез весь интернат! Дома было куда лучше, хоть не так красиво и чисто. И еды намного меньше. Но там был дом. И мама. Хоть бы приехала, привезла чего-то вкусного. Может, всё-таки взять печенья у воспиталок?
Аля подошла к комнате дежурной и даже взялась за выпуклую ручку, но тут же отдернула ладонь, словно обожглась.
– Ничего Алиса не знает, – говорила в комнате Леся Петровна. – Кто же такое ребёнку скажет.
– Видимо, чувствует, – произнесла вторая воспитательница, Татьяна Романовна. – А что, никакой надежды?
– Да какая надежда при циррозе? Это почти как рак. Спилась и сгорела, счет на дни идёт.
– А молодая мать-то?
– Не знаю.
Звякнула ложка. Аля замерла, как пойманный птенец, и сердце у неё в груди оборвалось и замерло.
– А подлей мне ещё кипятка? – попросила Татьяна. – Такая спокойная девочка. Жалко ребёнка. И взрослая не по годам, словно ей не тринадцать лет, а двадцать пять.
– Они все такие – маленькие взрослые. Конечно, жаль. Сахару положить?
– Не надо, лучше дай ещё печеньку. Как ты его делаешь таким воздушным?
– Очень просто, главное, хорошо взбить белки…

Не в силах вдохнуть, будто не запах кофе доносился из комнаты, а удушливая, едкая химическая вонь, Аля стала пятиться от двери. Потом повернулась и опрометью бросилась прочь. Дверь душевой чуть скрипнула, приоткрывшись. Алька – туда. Забилась, как енот, забредший из лесу в дом, под умывальник, и дала волю слезам.
Не стой она в коридоре, не услышала бы стука в дверь и не подслушала разговор – ничего и не узнала бы. А может, это мама уже умерла, и стучала, пришла проведать дочку?
Алька вспомнила мамины руки, как, бывало, обнимет, и все беды бесследно исчезают. И удивительные глаза – серые, с жёлтыми точками возле зрачков. Аля тихо всхлипнула и заскулила.
Сперва она ни на что не обращала внимания, целиком погрузившись в горести. А спустя какое-то время обнаружила: кто-то вторил, подвывая тонко и жалобно. Алька немедленно замолчала, неожиданный компаньон умолк тоже. И вдруг сказал хрипловатым, вкрадчивым голосом:
– Да жива твоя мамка. Пока
Алька вцепилась руками в край пуловера и притаилась. В тёмноте душевой никак не получалось что-то рассмотреть и глаза пекло от слёз.
– Ты кто? – спросила она. Звонко, с гулким эхом шлёпнулась капля воды, за ней – ещё одна.
– Антипка, – кокетливо ответили из чёрного угла. Что-то шевелилось там, перекатывалось, как большой клубок чёрной шерсти. Бродило возле шкафчиков, отталкиваясь руками, как большая обезьяна.
– Я Алька, – представилась девочка, чуть подумав. – Ты откуда взялся?
– С улицы. Я постучался – ты впустила.
Бархатный голос звучал доброжелательно. Аля потерянно замолчала, с опаской глядя на беспокойно шевелящуюся тень.
– Откуда ты знаешь, что мама жива? – наконец спросила она.
– Мне Хрен сказал, – с оттенком гордости произнёс голос и хмыкнул. – А он – всё знает.
– Кто?! – удивилась Алька.
– Ну, Хрен, – снисходительно пояснил собеседник. – Когда говорят «Хрен его знает!» – это про него.
Тень, оттолкнувшись руками, ловко подпрыгнула и оказалась рядом с Алькой. Существо по-человечьи выпрямилось, бесшумно шагнуло в сторону и приоткрыло дверь в коридор. В слабом свете далёкой лампочки Аля разглядела худощавого парня среднего роста, по виду – старшеклассника, в облегающем тёмном трико. Он повернулся – и Аля ахнула. Парень был совершенно голым, только густо, как животное, покрыт чёрным волосом. Большеротое, курносое его лицо задорно улыбалось.
– Ты кто? – севшим голосом повторила Алька.
– Антипка я! – доброжелательно повторил незнакомец. – Безпятка.
И он, прихрамывая на левую ногу, двинулся к Альке.
– Ты не из наших… – шёпотом сказала она.
– Из-под куста бузины я. Чертом меня раньше звали.
– А-а-а, – протянула Алька и задумалась. – А чего хромаешь?
– Так ведь ты давеча дверью пятку отшибла. Я не сержусь. Мне вечно пятку отбивают, ничего не поделать, уже привык.
– Чертей не бывает, – немного подумав, сказала Алька.
– Да что ты говоришь? – хмыкнул Антипка и прохромал к узкому окну, до середины закрашенному белой краской.
– Посмотри сейчас.
Аля вылезла из-под умывальника и не спеша – не стоит показывать большого любопытства - подошла. Безпятко с галантным поклоном подал девочке руку и помог взобраться на подоконник. Алька встала на цыпочки и выглянула во двор, на ветки с сырой от дождя, уставшей осенней листвой.
Сразу Аля ничего особого не заметила.
– И что? – спросила девочка
– Смотри внимательней, – посоветовал Антипка.
Прямо у окна росло дерево. Сперва Алька решила, что на ветке сидит сова, но, приглядевшись, обнаружила небольшое рыжеватое существо, размером с обезьянку, которое одной рукой держалось за ветку, а второй размеренно чесалось.
– Это кто? – спросила Алька растерянно.
– Это? – Антипка ловко запрыгнул на подоконник, – Шебуршун, рыжий бес. Он творит ночные шорохи и звуки. Слышишь шум? Что это, по-твоему?
– Дождь, – чуть подумав, ответила Аля.
– Это он так чешется и мокрой шерстью шебуршит. А вон его братишка скрипачит.
И точно: второй бесенок мотылял ногами, раскачиваясь на пустой, уныло скрипящей ржавой качели.
– Раньше они еще и створками стучали по ночам. Кто-то думает, что форточку закрыл, а шебуршун откроет пальцем и стучит полночи – трудится. Сейчас везде стеклопакеты, уже не постучишь.
– А почему я раньше вас не видела? – поразилась Аля.
– Наверное, не хотела, – пожал плечами Безпятко, - или время не пришло.
Он бесшумно, как кот, спрыгнул с подоконника.
– Больше не реви. А мне работать пора.
– А как ты работаешь? – полюбопытствовала Алька.
Антипка широко улыбнулся, блеснув ровными белыми зубами, и ничего не ответил. Аля переспрашивать не стала. Она осторожно открыла окно и теперь внимательно рассматривала решётку. Безпятко мигом оказался рядом.
– Что это ты делаешь? – с тревогой спросил он.
– Убежать хочу, – просто ответила Аля.
– Зачем? – удивился чёрт. – Спать иди, скоро отбой, тебя хватятся.
– Мамка умирает, – пояснила Алька. – Проститься надо, ведь я её больше никогда не увижу.
Антипка почесал поросший шерстью подбородок.
– Вот никак в толк не возьму, – сказал он. – Ведь она пьяница, тебя бросила. Зачем тебе с нею прощаться? Тут тебя кормят, поят, одевают, учат уму-разуму.
– Дурак ты, хоть и чёрт, – беззлобно бросила Алька, пробуя на прочность решётку.
– Сама дурепа, – беззлобно фыркнул Безпятко и ухмыльнулся. – Давай так. Ты меня впустила, за это я тебя выведу, когда босаркини с обходом пройдут.
– Кто пройдёт? – переспросила Алька.
– Воспиталки твои. Настоящие босаркини – ведьмы. Одна приворожила себе мужа по книжке, вторая соседу под двери землю с кладбища подсыпала, пока тот не выехал.
– А ты откуда знаешь?! – поразилась Аля.
– Хрен сказал, – хмыкнул Антипка. – Ну, иди в постель и притворись, что спишь.
Он, хромая, отошёл от окна, ссутулился и присел. Блеснули кровавые угли глаз, чёрные руки вытянулись вниз. Антипка оттолкнулся ими, как орангутанг или шимпанзе, и в два прыжка скрылся в тёмном углу.

***
В комнате ссорились девки. Олька кричала на Вику Иванову, та сидела заплаканная и красная.
– Да не брала я твою тупую заколку! – оправдывалась Вика.
– А как же! – наседала Олька, тоже красная и злая. Прямая жёсткая чёлка воинственно торопщилась. – Ты весь вечер с нею в руках крутилась, а утром я уже не нашла!
– Ну, хочешь, ищи! – закричала Иванова.
Олька и в самом деле принялась деловито рыться в её тумбочке, но заколка не нашлась ни там, ни под Викиным матрасом. А потом прозвучал короткий звонок ко сну. Едва разошлись по кроватям, пришла Леся Петровна и погасила свет.
Обиженная обыском Вика долго всхлипывала под одеялом. Олька, потерявшая любимую заколку для волос, сердито дышала в подушку. Аля сильно волновалась, но снаружи старалась держаться размеренно и спокойно. Она отвернулась к стенке, слушая, как о стекло постукивает и скребётся ветка дерева. Раньше Аля думала, что это ветер, но теперь она знала, кто на самом деле шумит по ночам.
На стене скорченным червячком кривилась трещинка, изученная до малейших подробностей. Аля всё ждала, пока соседки перестанут всхлипывать и уснут, и вдруг её потрясли за плечо.



– Вставай, – шепнул Антипка. Он был в своём человеческом обличье и держал в руках холщовый мешочек, которые закупили, всем одинаковые, для уроков труда. – Пошли.
Хоть Аля и ждала Безпятку, но почему-то испугалась и подскочила. Девочки крепко спали. А Олину постель густо облепили небольшие серые зверьки с длинными мордами, похожие на лысых крыс. Они сидели на спинке кровати, возились на подушке, парочка примостилась даже на голове самой Оли.
– Ой, – сказала Аля. – Кто это?
– Это? Прымхы, – махнул рукой Антипка. – Обсели её уж давненько. Небось капризная как королевна, прымхлыва? Босаркини с ней маются?
– Да, Оля к психологу ходит, – пытаясь попасть в штанину джинсов, сказала Аля.
– А надо бы к ведунье, – фыркнул Архипка.
Одна из прымх повернулась в его сторону, сморщила морду, бесшумно и злобно оскалилась.
Аля быстро оделась, а пока обувалась, заметила, как Антипка отцепил шлейку от Викиного лифчика и сунул в свой мешочек.
– Работа, – пояснил он, шкодливо улыбнувшись.
– А я-то думаю, куда всё время деваются резинки для волос, карандаши и носки! – буркнула Алька сердито. – Ты крадёшь, а девки ругаются!
– Работа, – пожав плечами, повторил чертюган и вслед за шлейкой отправил в мешочек Олькину расчёску. А потом оттуда же достал и показал Альке ключ с витиеватым ушком в дырках.

Ливень на улице стих, влажный тёплый воздух пах ранней осенью и битыми яблоками. У входа в спальный корпус, на ступеньках, сидел рыжий шебуршун и гулко щёлкал ногтём по водосточной трубе. Мордочка у беса была самой занятой и озабоченной.
– Что думаешь делать? – с любопытством спросил Безпятко, крутя в руках мешочек.
– Попутками доберусь. Электричкой стрёмно, могут спросить, с кем я, куда я еду, и вернуть, – пояснила Аля. – Разве что сесть рядом со взрослыми…
– А попутками не стрёмно? – удивился Антипка. – Ты уже сбегала раньше?
– Ни разу, – покачала головой Алька. – Попутками тоже страшно, но, может быстрее получится. Мамку надо увидеть.
Она совсем уже было направилась к воротам, как вернулась: ей пришла в голову странная мысль. Безпятко на прежнем месте помахивал своим мешочком. Он словно знал, что Алька никуда не уйдёт.
– А где живёт этот Хрен, который всё знает? – спросила она.
– А тебе зачем? – ухмыльнулся Антипка и презабавно вытянул губы дудочкой. Таких подвижных лиц Алька никогда не видела.
– Хочу у него кое-что спросить, – твёрдо сказала девочка.
– Любопытная какая! – Чертяка так сильно крутанул мешочек для трудов, что оттуда выпала чья-то закладка-календарик, и широко распялил рот в улыбке. Альке даже показалось, что зубов у него намного больше, чем у человека. – На мельнице, где ж ещё!
– Отведи меня туда! – с жаром попросила Алька.
- Да не вопрос, плати откуп.
Аля в недоумении смотрела на Безпятку и теребила край пуловера. Лицо у чертяки восторженно расплылось, он смачно и прицельно цвиркнул сквозь зубы. От плевка асфальт немедленно треснул, наружу пробился крепкий стебель репейника.
– Ничего не знает! – восхитился Антипка. – Деньги у тебя есть?
Алька порылась по карманам, нашла пару монет и протянула ему на ладони.
Чёрт фыркнул и зашёлся смехом. Шебуршун, обрывавший листья на кусте сирени по соседству, заскрипел, как несмазанная калитка, – хихикал.
– Мало? – огорчённо догадалась Алька.
– Да ладно, – отмахнулся Антипка. – Я не церковная лавка с установленной таксой. Иди на перекрёсток. Швырни деньги о землю, через левое плечо. Да смотри, не оглянись ненароком, не то заберу у тебя жизни пять лет. Бросая, крикни: «Откуп!» И я сразу – тут как тут.

***
В переулке, за воротами интерната, было пусто, темно и тихо, а улица оказалась светлой от фонарей и оживлённой – было не слишком поздно. Компания взрослой молодёжи цедила пиво на остановке, рядом с ними так и эдак крутился средних размеров рыжий бес, чуть побольше шебуршуна, но поменьше Антипки. При виде Али он сунул в рот два пальца и залихватски засвистел, парни подняли головы, разглядывая Альку.
– Да это ссыкуха какая-то, – донеслось до неё. – Тебе делать нехрен?
– Да не свистел я!
– А кто свистел, йопта. Я, что ли?!
Аля нагнула голову пониже, пошла быстрее и зацепилась ногой за собачий поводок. Тётенька, выгуливающая пекинеса, пробурчала вслед какую-то гадость.
Ну, вот и перекрёсток. Аля выждала, пока проедет несколько ближайших машин, и решительно выскочила на проезжую часть. Справа раздался резкий гудок.
– Ты что, полоумная?! – на ходу крикнул таксист.
Загудела ещё одна машина.
Аля запустила через плечо монетами, и попала в микроавтобус. Водитель высунулся в окно и покрыл девочку матом.
– Откуп! – крикнула Алька, сжимаясь – справа на неё неслась синяя вольво.
– Хватайся! – дохнул в ухо знакомый бархатный голос.
Прямо перед нею выросла косматая тень с углями глаз и длинными, до земли руками. И едва лишь Алька уцепилась за холку, чёрт оттолкнулся от земли и мощными прыжками помчался навстречу сигналящей машине. В лицо ударил ветер. Под шкурой Антипки, словно шестерни механизма, гуляли стальные мышцы.
– А-а-а-а!!! – заголосила Алька.
Вольво резко затормозила, за нею – вторая машина, раздался глухой удар и звон битого стекла.
Чёрт с невероятной силой оттолкнулся от земли и бросил тело вперёд, прямо в лобовое стекло. Перед глазами мелькнуло бледное женское лицо за рулём автомобиля, с открытым в крике ртом. Алька задохнулась, зажмурилась, ожидая неминуемого удара и смерти, и пронеслась насквозь.

***
Огни вечернего города слабо мерцали вдалеке, переливаясь, словно рой светлячков. Ближе, за речушкой, светились окна и лаяли собаки в посёлке. Мельница примостилась прямо за греблей, на поросшем вербами берегу. Ничего в ней не было жуткого: обычное, довольно новое строение из красного кирпича – коробка под черепичной крышей. Во дворе – навес, под ним всё завалено белыми пластиковыми мешками. Журчала вода, с протяжным скрипом крутилось наливное колесо, громко кричали лягушки.
– Тут, наверное, русалок полно? – дрожащим голосом спросила Аля, слезая с загривка Антипки. Руки тряслись, ноги были ватными и мягкими после поездки. Так сильно она даже на чёртовом колесе не пугалась.
– Нет здесь русалок, – с заминкой ответил Безпятко, повернув к ней симпатичное молодое лицо.
Он выпрямился, втянул руки, кровавые угли погасли и стали обычными, человеческими глазами - тёмно-карими, с длинными ресницами. Антипка мазнул по Але взглядом, как ножом полоснул, и отвернулся.
– Вон дверь. Иди, – бросил он. – Мне и дела нет, о чём ты будешь спрашивать.
– А ты меня подождёшь? – робко спросила Аля. Она немного отошла от поездки, но теперь смертельно боялась своих вопросов и возможных ответов.
– Подожду, – охотно ответил чёрт, глядя в сторону. – Прогуляюсь тут.
И ухромал в темноту.
Алька подошла к двери. Дважды заносила и опускала руку, потом всё-таки постучала. Внутри гремели жернова, и стук попросту потерялся. Аля осмотрела дверь, нашла белую кнопку обычного электрического звонка и утопила пальцем. Видимо, кто-то внутри услышал её манипуляции – замок щёлкнул, дверь открылась, и девочка зашла на мельницу.

***
Антипка подождал, когда дверь захлопнется, и, прихрамывая, отправился под навес, к белеющей куче мешков. Он не торопился, посвистывал, поплёвывал, наконец, уселся на мешок с зерном и вытянул ноги - волосатые, сильные и ровные, без каких бы то ни было копыт или когтей.
Вдруг один мешок зашевелился, разогнулся, встал, и оказался высоким, крупным человеком в белой одежде. Лицо его от самых глаз заросло светло-русой, густой и кудлатой бородищей, длинные спутанные волосы перехватывал кожаный шнурок посреди лба.
– Ну что, отродье чертово, – ласково обратился мужичина к Антипке. – Когда долг отдашь?
– А, Чугайстер, – поморщился, как от зубной боли Антипка. – Да отдам.
– Ведь что, ганджа ты кульгава, вышло? – Чугайстер похлопал громадной ладонью его по плечу. - Сам с картами явился? И сам сказал – давай играть.
– Ну, сказал, – Антипка сплюнул.
– Сам продул мне скрипку поначалу, после – банку дури и весь тютюн.
– Продул.
– А должен ещё сколько? – мужик приобнял черта за плечи, Антипка вздохнул и лихо засвистел мелодию «Венского вальса».
– Ты смотри, я больше ждать не буду, – продолжил тем временем Чугайстер. – Мне и попа не надо со святою водой. Подстерегу тебя, да пригощу хлебушком из ствола. Помнится, так наши пращуры ваш род назад, у Пекло, спроваживали.
Мужик зевнул, широко распялив огромную пасть, полную чуть желтоватых крепких зубов. Антипку передёрнуло, он сморщил вздёрнутый нос.
– Послушай, Чугай, – начал он, – Антипка сказал, значит сделает. Ты хочешь нявку? Будет нявка. Я помню о тебе.
– Так не осталось-то навья поблизости, – хмыкнул мужик. – Всё пережрал давно. Нявок, мертвяков заложных – никого нет. Сладкие они были. Сочные.
– А одминку не хочешь? – улыбаясь краем рта, подмигнул Безпятко.
– Сколько лет? – быстро спросил Чугайстер.
– Тринадцать.
– Жирна?
– Сиротка, – протянул Антипка.
– М-да, сироты жирными не бывают, – Чугайстер почесал громадной ручищей в колтунах на бороде. – Где взял?
– Твоё какое дело? – поморщился Антипка.
Громко хлопнула дверь мельницы. Чугайстер поднял голову и сильно втянул воздух носом. Его ноздри широко, как у коня, раздувались и опадали. Затем громко, по-лошадиному всхрапнул, коротко заржал и снова принюхался.
– По рукам! – сказал он, наконец, и с силой хлопнул Антипку по ладони. – Смотри же, заведи её в лес, подальше, а дальше ты свободен – долг прощаю. Если доволен останусь, и скрипку отдам.
– По рукам, – вздохнув, ответил Безпятко.
Чугайстер поднялся, дал Антипке пиявочку в лоб, да так, что чёрт чуть с мешка не свалился, взмахнул руками и огромной белой совой полетел к чёрной кромке леса вдалеке.
– И не поверить, что когда-то человеком был, пока не закляли… – произнёс в пустоту Безпятко, задумчиво почёсывая ушибленный лоб. – А теперь? Навьё всё повыел в округе, санитар леса, мать его. Скрипку мою, заиграйку, отнял, собака бешенная. Вот скормлю ему девку и заберу свою скрипку, даром, что ли, столько её мастерил.
Чёрт сердито сплюнул и вдруг прислушался.
– Чу? – спросил он сам себя. – Песня?

***

В мельнице всё белым-бело от муки, рассыпанной по полу, – словно снег выпал. Шумело, скрежетало, гудело – это тёрли зерно жернова. Летала мучная пыль, мелкими белыми мошками, роилась вокруг тусклой лампочки. Или это были настоящие мошки? Алька чуть поколебалась и пошла прямо по белому, оставляя следы.
– Хозяин? – позвала она.
– Сюда иди, – донеслось из угла.
Аля повернула на голос и в закутке, под лестницей, обнаружила белую от пыли конторку с яркой настольной лампой, а за нею – седого как лунь старика в очках на длинном носу и рубахе-толстовке. Старец самым внимательным образом изучал какие-то бумаги и что-то высчитывал на калькуляторе.
– Здравствуйте! – начала Алька. – Я хотела спросить…
– Не мешай, – бросил старец. – Вот барыга чёртов, – продолжил он через минуту, – сколько лет дела с его пекарней веду, а всё объегорить норовит. Снова накладные сракой писаны… Куда делось четыре мешка?!
– Да, куда? – поддакнула Алька и улыбнулась.
Старец отложил накладные и поглядел на неё поверх очков, отчего сразу стал мучительно похож на учителя физики, Джоуля.
– Що тоби, навья кровь? – спросил он, внимательно разглядывая Алю. – Що хочешь знать? Спрашивай чётко, по существу.
Алька сглотнула и сцепила руки вместе.
– Что мне сделать, – выпалила она, – чтоб мамка выздоровела, не пила больше водки и меня назад забрала?
Ответ последовал незамедлительно, как в детской игре, когда ловишь мяч и говоришь первое, что приходит в голову.
– Тому не надо мать спасать, кто без матери на свет пришёл, – не раздумывая, произнёс старец.
Аля ожидала какого угодно ответа, кроме полученного, и теперь тупо смотрела на него, даже рот открыла.
– Как это без матери? – глупо осведомилась она.
– Поле – мать, отец твой – ветер, – изрёк мельник и снова вперился в накладные.
– В каком смысле? – промямлила Аля.
– Ще раз скажу: задавай прямые вопросы, – безразлично произнёс старик и буднично защёлкал калькулятором.
Гром не ударил, молния не сверкнула, но каждая клеточка Алиного тела теперь дрожала. Всё так же гудела, скрипела и стучала мельница, а девочка стояла ни жива, ни мертва. Откуда-то выплыл и принялся крутиться в мыслях неуместный идиотский стишок: «Осень настала, холодно стало, чья-то корова забор обосрала…»
Как же так? Она ведь помнит себя маленькой! Даже папу немного помнит!
– Кто я? – наконец выдавила она.
– Одминна дытына, одминчук, – снова без промедления ответил старец.
«Птички гавно перестали клевать…»
– Что это значит?!
– Подкидыш навий. Росла бы в поле – была бы поветрулей, а так, ни человек, ни нечисть – что попало.
– Я не понимаю!!! – заорала Алька, перекрикивая грохот жерновов, и со всей силы ударила кулачками по столу. – Я не разбираюсь в вашей хрени!!!
В воздух поднялось небольшое облако мучной пыли. Мельник положил очки на документы и сцепил руки на животе.
– Дикая баба тебя подкинула человеческой мамке, а родное дитя забрала, – скучным школьным тоном пояснил он. – В детстве ты часто болела. Хилая росла.
– Ну и что?! – крикнула Алька и заревела. Слёзы покатились ручьём. – Все болеют!
– Вскоре отец запил, бросил работу, допился до чертей и похмелился уксусной эссенцией, – устало продолжил мельник. – Как всегда, если в доме одминчук.
– Неправда! – всхлипнула Аля. – Папа от сердца умер!
– Эссенцией похмелился, – поморщился старик. – Мать начала чёртовым зельем горе заливать, всё поминки справляла. Скоро им вместе быть.
Слёзы лились нескончаемым потоком, но от последних слов старика в голове что-то щёлкнуло, и словно свет забрезжил.
– А что мне… сделать, чтобы… человеческая мамка живой… осталась и пить… бросила? – пытаясь подавить рыдания, повторила она.
Мельник, казалось, удивился её упрямству, но и в этот раз ответил немедленно:
– Верни ей то, что было украдено.
Он поморщился, со вздохом водрузил очки на нос и взял свои накладные в знак того, что аудиенция окончена.
– До свидания, – всхлипнула Аля. – Спасибо вам…
– Идиотка!!! – вдруг заорал совершенно спокойный только что старик.
Он мгновенно и неведомо чего рассвирепел, флегматичное прежде лицо перекосилось от ярости. Мельник неожиданно резво для его возраста вскочил и так грохнул калькулятором об стол, что во все стороны полетели кусочки пластика. Алька припустила наутёк, ей вслед понеслись непонятные ругательства.
– Маразматик, старый хрен! – буркнула она, выскочив на улицу, и хлопнула дверью.

***

Антипки было не видать. Аля спустилась к реке, чтобы немного отдышаться от «хренового приёма» мельника. Где-то неподалёку коротко заржала лошадь. «Ни то, ни сё», – подумала Алька о себе, присев на корточки у чёрной кромки воды. Сразу стало сильно обидно, и она расплакалась.
Аля часто думала, что жизнь к ней несправедлива. На кружке по народным танцам, который она посещала в Доме детского творчества, с завистью смотрела на домашних детей. Их приводили трезвые, хорошо одетые мамы с красивыми причёсками. Иногда кого-нибудь - папа, ждал в коридоре и пахнул табаком. Алька всегда приходила и уходила сама. Другие жили в заботливых, любящих семьях, почему именно ей попалась пьющая мать?
Чужие мамы Алю искренне жалели и приносили какие-то обноски, которые не нравились и не были нужны – спонсоры закупали для интерната хорошие, новые вещи на рынке и в стоке. Спонсоры норовили перещеголять друг друга: оплачивали поездки, дарили интернату компьютеры, телевизоры, дивидишки, фрукты и конфеты – ящиками. И никто из них ни разу не взял в свою семью ребёнка. Даже на выходные. Только воспиталки иногда. Других детей. Алю почему-то никогда не брали – это была вторая несправедливость.
Третья – у неё не было подружек. Девчонки кучковались по двое, трое, о чём-то секретничали, хихикая, но с Алькой делиться тайнами не спешили. Не обижали, но и в компанию не звали.
Теперь вдруг оказалось, что пьяная мама, которую Аля всё равно любила, просто чужая несчастная женщина, и страдает по её, Алиной, милости. Украла нечисть родного ребёнка, подменила, чем придётся. Поветрулей, что ли. Быть может, сейчас её родная дочка стоит где-то у окна, рисует пальцем по стеклу, и мечтает оказаться хоть в каком-нибудь, но доме...
Без вины виноватая Аля тихо всхлипнула.

– Чого ты плачешь? – раздался рядом звонкий голосок.
Аля вытерла глаза рукавом пуловера и обернулась.
Сзади стояла белокурая малышка лет пяти, с замурзанным миловидным личиком, в рубашонке до колен. Не чёрт, не бес-шебуршун, а прехорошенький ребёнок. За правым ухом девчонки залихватски торчала большая садовая ромашка, за левым – василёк. В руках она держала букет полевых цветов.
– Жить мне сложно, вот и реву, – просто ответила Алька, разглядывая ребёнка.
– А ты помри, – совершенно серьёзно посоветовало дитя, подходя ближе.
– Может, и помру, – вздохнула Аля. – А ты? Что тут делаешь в такое время?
– Барвинка шукаю, – ответила малышка и поджала нижнюю губу. – Мамка меня обидела – веночка не зробыла.
Обиженная жизнью Аля громко высморкалась в несвежий платок и протянула руку за цветами.
– Давай сплету! – предложила она.
– Ой! И с барвинком?! – обрадовалась девчонка.
– Ага, – кивнула Аля.
Вытерла последние слёзы и полезла в карман джинсов – там уже неделю валялся полезный шнурок. Второй бесследно потерялся – видимо, попал в Антипкину сумку.
Девчонка примостилась рядышком, на камне, сунула в рот большой палец и стала смотреть, как Алька складывает цветы в пучки по три штуки, пучки увязывает в венок, переплетая стебельками, перевязывая шнурком. Всё, как учили на кружке по рукоделию. Девчонка подалась вперёд, чтобы лучше видеть, и натянула рубашку на колени. Теперь из-под подола торчали босые ноги с грязными пальцами. От девчонки еле слышно попахивало. «Наверное, тоже мать – пьяница», – подумала с горечью Аля. Мало, что ли, сама босиком отбегала?
– Не простудишься? – спросила она тоном старшей и умной.
– Це як? – удивилась девчонка.
Венок получился на славу – высокий и крепкий, цветами наружу – листьями вовнутрь.
– Держи, – сказала Алька с гордостью, и водрузила рукоделие на белёсую голову.
Замурзанная мордаха расплылась счастливой улыбкой.
- Як добрэ стало! – воскликнула девчонка. – Я тоби за це «Подолянку» заспиваю!
– А может, провести тебя домой? – усомнилась Аля, но девчонка уже раскинула руки, как для хоровода, и поплыла в танце, ловко перебирая босыми ножками.
– Дэ-эсь тут була подоляночка… – зазвенел в ночи тонкий голосок.
– Дэ-эсь тут була молодэсэнька! – подхватила Алька знакомый с детства мотив. – Тут вона си-ила, тут вона впа-ала, до земли припала…
– А, вот ты где! – весело сказал Антипка, выныривая из темноты.
И увидел девчонку.
– А ну брысь отсюда, погань! – грозно рявкнул чёрт.
Песенка оборвалась. Подоляночка, как уже успела назвать ребёнка Аля, прыжком повернулась к Безпятке, оскалилась и зашипела, как животное. В лунном свете блеснули длинные зубы, острые и белые. Алька ахнула. Девчонка пятилась, скалясь на чёрта и выставив для защиты руки с кривыми когтями на пальцах.
– Брысь отсюда! – повторил Антипка, поднял булыжник и запустил в ребёнка. – Пристала, дрянь такая!
Подобрав подол, Подолянка проворно отбежала, остановилась у валуна и крикнула:
– Да я ж поиграть тилькы!
– Пошла отсюда, пошла! – чёрт запустил ещё одним камнем. – Знаю я ваши игры!
Девчонка ловко увернулась от камня, потом понурилась и побрела в луга. Некоторое время русая головёнка в широком венке белела в темноте, затем превратилась в блуждающий огонёк. Огонёк мигнул пару раз вдалеке и погас. Безпятко сердито сплюнул и вырастил небольшой чертополох.
– Кто это? – спросила Алька, и быстро пошла прочь, стараясь выбраться от реки на утоптанную тропинку.
– Потерча, – поморщился Антипка, хромая вслед за ней. – Некрещёным дитя померло, семь лет креста ждало – не дождалось, вот теперь и бродит, дрянь. Уж она бы тебя завела… Лет сто назад весь луг в огоньках ихних был, потом повывелись. Ты мне лучше скажи, спросила ты у Хрена, что хотела?
Тропинка ушла вверх. Чёрт запрыгнул на пригорок и галантно подал Але руку, помогая взобраться. Рука у него была сухой и тёплой, совсем человеческой.
– Спросила, – ответила Алька задумчиво, да так и пошла с Антипкой за руку.
Тропинка от мельницы пересеклась с другой, ведущей через мост и на село.
– И что теперь? – весело осклабился Антипка. – Назад пойдёшь, в интернат? На трассу вывести?
Он потряс её ладонь.
– Выведи меня туда, где родное дитя моей матери, – быстро сказала Алька и отняла руку. Секунду подумала, достала из кармана последнюю гривну и бросила за левое плечо.
– Откуп!
Антипка с весёлым смехом подобрал монету и вложил ей в ладонь.
– Ты думаешь, я помогал, потому что ты заплатила? – доверительно спросил он. – Просто ты мне нравишься, вот и всё. Тебе когда-нибудь говорили, что ты красивая девушка? С личиком, как у ангела.
Таких речей Аля ещё не слышала, поэтому покраснела и с чувством неловкости ещё раз забрала у Безпятка руку.
– Да какая из меня девушка, – возразила она.
– Как мечта, – ответил Антипка с самым серьёзным видом. – Это я хромой уродец и страшно комплексую рядом с тобой.
И сразу показался Альке совсем симпатичным.
– Значит, отведёшь меня? – уточнила она.
– Конечно! – кивнул Безпятко, – Только туда пешком надо. А то не засчитается. Вот прогуляемся с тобой мостом, через село и до леса. В лесу свою сестрицу сводную и найдёшь. Прямо к ней тебя и подведу.
– А зачем через село? – нахмурилась Алька.
– Потому что ты на прогулке, а я на работе, – ответил Антипка, легонько щёлкнув её по носу. И подставил Але пушистый локоть – уцепиться.

Вскоре Алька уже взахлёб рассказывала Безпятке о старом мельнике. Чёрт внимательно слушал, не сводя с Али смеющихся глаз, и согласно кивал.
– Он по договору с батькой, – пояснил Антипка, – в обмен на всезнание, обязан отвечать правду на любой, прямо поставленный вопрос. Хорошо, что люди этого не знают. Да и я за старым Хреном приглядываю, а то, бывало, попадал в ситуации. Последняя была – как игрушка.
Антипка хихикнул.
– Поехал Хрен в город, деньги в банк положить. А в банке мужик какой-то ругается, и вдруг поворачивается к нему, и кричит: «Когда я уже сдохну?!». Ну, Хрен ему возьми и скажи подробно, когда и как. А мужик возьми и окажись прокурором, и эти подробности его в самое темя поразили. Еле я задурил прокурору голову, пришлось товарищей на помощь звать. Умаялись втроём, пока положили с белой горячкой!
Аля улыбнулась, подумала и спросила.
– А почему он кричать стал, когда я прощалась?
– Это он от слова «спасибо» взбесился, – растолковал Безпятко. – Ведь «спасибо» значит «спаси тебя Бог». Начни Он Хрена сейчас спасать, ох и плохо старику придётся! Одной подагрой не отделается!
Слова его не были смешными, но, договорив, Антипка расхохотался так весело и заразительно, что Алька засмеялась вместе с ним.
У первого же сельского дома Але вновь попался шебуршун. Он сидел возле дырки в заборе и дразнил дворового пса. Его товарищ влез на яблоню в соседском дворе, и палкой сбивал яблоки, те гулко падали и, сочные, кололись на куски.
– Стой тут, я сейчас, – сказал Безпятко Альке. Достал откуда-то из воздуха свой мешочек для трудов и юркнул в первую калитку.
Алька потопталась на месте и неторопливо пошла вперёд, по узкой сельской улице.
– Не ходи за ним, – раздался громкий шёпот из поросшей лопухами канавы под забором богатого нового дома.
– Что? – Алька остановилась.
– Не ходи за ним!
Из-под лопуха высунулся высокий венок, за ним – белокурая растрёпанная чёлка и замурзанное личико.
– Я бигла, бигла, думала, не догоню, – сказало, вылезая, потерчатко.
Аля тут же вспомнила острые зубы и животное шипение Подоляночки, отскочила и громко взвизгнула. Потерча немедленно юркнуло назад в канаву и зашуршало лопухами, убегая.
– Что кричишь? Что такое? – рядом с ней проявился Безпятко, на ходу пряча в мешочек початую пачку сигарет и чайную ложку.
– Представляешь? Потерчатко за нами шло, – пояснила перепуганная Алька.
– Вечно привяжутся! – взволновался Архипка. – А что хотело? Не кушать ли? Ты не смотри, что она малышка!
– Не знаю, – сказала Аля. – Я увидела и сразу закричала. Страшно ведь.
– Ну, так пошли скорее! Со мной тебе бояться нечего.
Безпятко оглянулся по сторонам, приобнял Альку за плечи и быстро повёл по селу.

В воздухе крепко пахло сеном и свежим навозом. Под ногами чавкала грязь от недавнего дождя, лениво брехали собаки. Везде было тихо и пусто, село спало, только однажды навстречу попалась баба с мрачным выражением лица и ведром воды. Антипка сразу увлёк Алю в густую тень и прижал палец к губам: тс-с-с…
В ведре у бабы происходило целое сражение: там плескалось, бурлило и булькало, на поверхности мелькали тонкие хвосты и лапы, а баба шла вразвалочку, как ни в чём не бывало, и супилась.
– Это рыба или жабы? – шепотом спросила Аля у Безпятки.
– Какое там! – хохотнул чёрт. – Это криксы. Ночницы. Баба с невесткой разругалась, вот и пошла за водой ночью. Несёт их в дом специально, из вредности. Теперь криксы сны пожрут – дети спать не будут. Кричать станут ночами, невестку до истерики доведут. Свекрухе того и надо, а на внуков плевать.
– Вот гадкая баба! – возмутилась Аля.
– Моя клиентка, ага, – согласился Антипка. – Люблю гадких баб. Чем гаже баба, тем лучше. И хорошеньких одминчат люблю… - И подмигнул Альке с самым приятельским видом.
Они подождали, пока баба скрипнет своей калиткой, и пошли дальше.
Больше Антипка Алю не бросал, только раз прильнул к дыре в заборе, посмотрел сам и поманил пальцем девочку. Она приблизилась, заглянула и увидела самую мирную картину. На лавочке в беседке, под круглым фонарём, сидели парень с девушкой. Рядом разместилась дородная краснолицая мамаша. Она что-то писала на бумажке, молодёжь держалась за руки и уныло смотрела.
– Не спят. К свадьбе готовятся, гостей считают, – шепнул на ухо Альке чёрт и хохотнул. – Сейчас повеселимся!
И прежде чем Аля успела отскочить от дырки в заборе, запел высоким тенором, да так громко, что, наверное, пол улицы разбудил:
– А зацвела била рожа! Да ни на що не гожа!
Во дворе громко ахнули, что-то упало. Алька в ужасе бросилась прочь.
– Що мати, що дочка! – голосил Антипка. – Як дырява бочка!
Аля со всех ног убегала. Догнал её хохочущий Безпятко только на краю села, у колодца.
– Зачем?! – укоризненно сказала запыхавшаяся девочка. – Какое тебе дело?
– Работа такая, – весело пожал плечами Антипка. – Да не парься! Покашляют и спать пойдут. Сейчас никто по целке не горюет, это раньше бы девку всем селом затюкали.
– Всё равно так плохо делать, – упрямо повторила Аля. – Ведь ты бы не хотел, чтобы у тебя самого крали вещи и гадости устраивали? А другим пакостишь.
– Моя ты душка! – вкрадчиво сказал Антипка. – Птичка небесная ловит вредных букашек и приятно щебечет. Мышка грызёт плинтус и портит продукты. Кошка ловит как птичку, так и мышку, мурлычет на коленях. Каждый занимается своим делом. А я – чёрт. Понимаешь? - и поцеловал Алину лапку в пупырышках, с обгрызенными ногтями.
– Отважусь посоветовать, – закончил он, – поступай по уму, по совести, по сердцу – как считаешь нужным. Но, не жди, что к тебе отнесутся так же.
Он смешно подпрыгнул, церемонно поклонился, и Алька невольно улыбнулась, уж очень Антипка был забавным и симпатичным.
– Ну что, пошли? – он вновь подставил локоть.
Алька вздохнула и взяла его под руку.
– А долго нам ещё? – спросила она.
– Да недолго. Вот, через поле перейдём, и будем на месте. Там найдёшь, что ищешь, да и я утешусь.

***
Поле оказалось перепаханным и, после дождя, непроходимым. Алька быстро увязла, кроссовки облипли землёй и стали неподъёмными. Только босой Антипка шагал по-прежнему бодро, даже хромать стал меньше.
– Погоди, – наконец сжалился над Алькой он. – Тут была наша тропка, иди по ней. Главное, не оборачивайся. Иначе каждый, кого ты встретишь, отнимет у тебя пять лет жизни.
И в самом деле, вскоре он вывел Алю на отличную, утоптанную тропу. Видимо, от посёлка к лесу и обратно регулярно ходили.

Сыто и свежо пахла сырое осеннее поле: прелой травой, картошкой, чабрецом и чернобылем, ветром и недавним ещё, летним солнцем. Аля глубоко вдохнула, и смутное, как лёгкая утреням дымка перед жарким днём, слабо знакомое чувство шевельнулось у неё в животе, чуть выше пупка. Альке показалось, что она уже была здесь когда-то давно, с кем-то, кого пыталась вспомнить, и никак не могла. И ветер, сырой и тёплый, дышал в лицо полынью. Аля вздохнула. Потом подумала о сводной сестре. Если та среди нечисти выросла, то какой стала? Дикой, как Маугли, или просто странной? Она в пол-уха слушала весёлую болтовню Антипки, позволяла вести себя под руку и размышляла, поэтому пропустила тот момент, когда чёрт встревожился.
– Ты что, не слышишь? – повторил Безпятка нервно. – Иди вперёд и подожди меня чуть дальше.
И сразу же ударил порыв ветра такой силы, что чуть не сбил Альку с ног. Она закашлялась, а когда протёрла глаза, увидела, что к ним стремительно несётся странное создание. Довольно большое и чёрное, с громадными кожистыми крыльями и длинным тонким хвостом.
– А лучше беги, – сказал Безпятко. – Это вихор!
Ветер усилился. Существо спустилось прямо перед ними на тропу, и по-человечески, на двух ногах, пошло навстречу с решимостью, не предвещавшей ничего хорошего.
Антипка отпустил Алькину руку и попятился, Аля замерла перепуганным зверьком.
Это был человек, поросший длинным чёрным волосом (куда волосатее Безпятки). С длинной чёрной бородой, заплетённой в косу. За ним по земле волочились крылья и лысый кожаный хвост. Самым страшным Але показалось то, что живота у мужика не было. Вместо живота зияла огромная дыра, в которой, прямо в воздухе, болтались какие-то бесхитростные внутренности и столб позвоночника. Алька хотела завизжать, но задохнулась от запаха гари, ударившего ей в лицо с невероятной силой. Теперь ветер пах не полынью, а горелым торфом.
Вихор решительно шёл мимо Али, прямо к Безпятке.
– Уходи, Алька! – сказал Антипко, сутулясь, и упёрся в землю длинными руками. Его лицо исказилось и стало звериной мордой, глаза загорелись.
– Що, чёрт хромый, не наибэш - не проживэш? – басом спросил страшный мужик на ходу. Он распахнул крылья, бросаясь на Антипку, и будто буря поднялась.
За спиной у перепуганной, дрожащей Али завязалась драка. Там рычали, возились, швырялись, кричали, что-то каталось, и непрерывно завывал ветер.
– Золото, ты говорил?! – с натугой кричал вихор, и его голос гремел, как колокол. – Буланое твоё золото, скотина хромоногая, трясця твоей матери!
– Всрався, тай криво! – орал Антипка, отбиваясь. – Я сам не знал! На вид как золото!
– Чтоб твоею мордою просо молотили, падлюка клышонога! – гремел вихор и, кажется, лупил Алиного товарища.
– Чтоб меня гром побил, если вру! – завизжал Антипка пронзительно.
И Алька не выдержала. Она повернулась и бросилась на помощь Антипке. Вихор сидел на нем верхом и душил.
– Оставь его в покое! – закричала она, подбегая. А потом со всей силы влепила вихру пощёчину.
Аля была готова, что чудовище бросится на неё, но к великому изумлению, здоровенный мужик растерянно посмотрел широко распахнутыми глазами, упал с Беспятки и замер чёрной кучей. Ветер сразу утих, словно его и не было.
Антипка, держась за горло, с трудом поднялся на ноги и принял свой человеческий облик. Алька всхлипнула и хотела ударить лежащего вихра ещё раз, но Безпятко успел схватить её за руку.
– Нет! – прохрипел он. – Второй раз бить нельзя, иначе оживёт!
Аля непонимающе смотрела.
– Вот молодчина, одминка, как ты меня выручила! – похвалил её Антипка, погладил по голове и принялся деловито шарить вокруг неподвижного вихра.
– Так что же, я его убила? – изумилась девочка.
– И очень правильно сделала, считай, ты меня спасла, и я теперь твой вечный должник, – проговорил чёрт. – Да где ж оно… Тут должно быть, неподалёку.
– Как же так?!
– Да так, что если дать вихру ляпаса, он сразу и помрёт. Но если дать второго, оживёт снова. Ага-а!
Он, наконец, нашёл, что искал. Это была чёрная кожаная сумка. Антипка раскрыл её и вынул довольно большой горшок.
– Вот! – произнёс он довольным голосом и прокашлялся. – Молодец, одминка, так мне помогла!
Он развязал свой мешочек для трудов и перелил туда целый водопад золотых монет из горшка. Затем отбросил пустую посудину прочь и подал руку.
– Идём?
– А за что он тебя так бил? – осторожно спросила Аля.
– Бо дурный, – пояснил Безпятко. – Я ему выменял зубы с повешенника, он взял, а теперь говорит, что булан. Так у кого из нас горшок с золотом? Кто в нём должен разбираться? Зачем их брал, вилупок, зубы эти? Чтоб потом меня бить?
Аля заподозрила, что Антипка чего-то не договаривает, к тому же, она ясно видела, как он ограбил вихра. Но до лесу оставалось совсем мало идти. «Никто ведь меня не заставляет с ним дружить, – подумала девочка. Затем вспомнила, что друзей у неё вовсе нет. – А даже, если и так, может, получится его исправить…»
И взяла Антипку под руку.

***
Под ногами мягко хрустела опавшая хвоя. Близилось утро, лес замер, погрузившись в особенно глухую и тихую предрассветную тьму. Сначала Антипка вёл Алю еле заметной тропой, а потом и вовсе без дороги. Она то и дело спотыкалась о пни и упавшие большие ветки, царапалась о колючки кустов, которые, казалось, специально хватали за пуловер, стремясь порвать, поцарапать, проткнуть. Безпятка злился и был грубым. Куда подевалась его добродушная улыбка? Он больше не держал её за руку и не подавал своей, не шутил и не корчил забавных рожиц. Теперь Безпятка смотрел с ядовитой ухмылкой и с вызовом. Аля никак не могла понять, что она сделала не так и почему он сердится?
- Резче двигайся! – то и дело кричал Антипка. – Ползёшь, как черепаха!
- Но мне плохо видно куда идти, - оправдывалась девочка.
- Поршнями шевели! – фыркал Безпятка и плевал сквозь зубы.
Они спустились в небольшой овражек, поросший бузиной и орешником. Где-то наверху, над головой, сорвалась с дерева и с громким шелестом упала в кусты сырая шишка, Алька вздрогнула.
- Чего ты дёргаешься? – крикнул Антипка. – Уже пришли.
- Да? – Аля удивилась и встревожилась. – И где?
- Да вот!
Антипка отошёл на шаг в сторону и быстро разворошил крепкими босыми ногами старые листья и влажную землю.
Прямо перед Алькой слабо белел маленький скелет. Она в ужасе попятилась, затем заставила себя подойти и наклониться, чтобы лучше рассмотреть. Да, когда-то это был настоящий ребёнок. Многие косточки раскрошились, видимо, над ними поработали чьи-то острые зубы.
- Но, как же так? – только и смогла произнести она.
- А никто и не говорил, что ты найдёшь сестру живой и здоровой, - лицемерно ласково произнёс Антипка. – А теперь давай прощаться!
Он быстро наклонился, схватил Альку за плечи и смачно поцеловал в самые губы, даже сунул ей в рот горячий влажный язык. Аля обеими руками сердито отпихнула Антипку, плюнула и вытерла рот рукавом.
- Да как ты!..
И вдруг увидела, что в паре метров от них стоит громадный, седой как лунь, волк. Глаза зверя светились яростно и жутко, мёртвым фосфорным светом.
- Мама… - сказала Алька севшим голосом. – Мама-а!!! – закричала она.
Волк фыркнул и начал трансформироваться. Лапы вытянулись в руки, большая волчья башка расширилась ещё и превратилась в кудлатую, светловолосую человечью голову. Огромный мужик в белой одежде поднялся с колен и отряхнул с ладоней прилипший мусор. Выглядел он почти обычным: ни клыков, ни когтей, но у Али внутри всё замерло от дикого животного ужаса.
- Пойдёт, - кивнул мужик Антипке, который с самым невозмутимым видом посвистывал в сторонке. – Пахнет она хорошо. Даже отлично. Долг выплачен, иди куда хочешь.
- Скрипку отдай, - мрачно подал голос Антипка. – Девка – высший сорт.
- Тоща, - помотал головой Чугайстер, разглядывая перепуганную Альку.
- Зато сладкая, - торговался Антипка. – Я разок лизнул. Отдавай скрипку, я её мастерил двести лет.
- Чёрт с тобой, ракло клышоногэ, - махнул рукой Чугайстер. – Приходи завтра в берлогу, отдам.
- Антипка, - сказала Аля тихо, заглядывая в симпатичное лицо Безпятки, – Как же так? Ведь ты говорил, что я тебе нравлюсь?
- Конечно нравишься, - ухмыльнулся тот. – Не будь я Чуге должен, сделал бы из тебя хвойду. Научил бы курваться, ты бы полюбила это дело. Ну, прощай!
- Да как так можно жить?! – закричала Алька и заплакала. – Ведь я тебе доверилась!
Антипка пожал плечами и произнёс:
– Да ты ведь знала, с кем пошла. А я тебя и не обманывал
Он ссутулился, втянул в плечи голову и, оттолкнувшись от земли длинными руками, бесшумно канул в темноту.
Алька быстро повернулась к жуткому мужику и стала пятиться.
- Ну что, - сказал тот, делая шаг к девочке, – Пошли умирать, навья кровь.
Алька пятилась, а Чугайстер неотвпратимо и шумно приближался, ломая огромным телом ветки орешника.
- Отпустите меня, пожалуйста! – взмолилась она, заливаясь слезами. – Ведь я ничего плохого не сделала!
- Значит, ещё сделаешь. Нет от вас добра!
Он настиг Альку, схватил поперёк тела, взвалил на плечо и стал выбираться из овражка.
- За одну тебя ногу возьму, за вторую дёрну, – приговарваил Чугайстер, продираясь сквозь кусты бузины, - Раз – и отмучилась. А я ещё помучаюсь на белом свете. Думаешь, мне хорошо с такой жизнью? Одна мне радость – навьё. Я до вас ласый, как кот до мышей…
Девочка отчаянно завизжала, замолотила кулаками, изо всех сил лягаясь, но без толку. Чугайстер быстро волок её куда-то, наверное, в ту самую берлогу. Аля извернулась и укусила мужика за плечо, изо всех сил сжав зубы. Тот выругался и отвесил ей такую оплеуху, что голова загудела, словно улей. Алька сразу ослабела, смирилась и безвольно повисла.
Белый комок скатился откуда-то сверху, прямо под ноги лесному великану, зашипел и кинулся, полный ярости.
- Курва мать! – выдохнул Чугайстер, и мотыльнул ногой.
Потерчатко отлетело на несколько метров, но тут же вскочило на ноги, оскалилось и снова бросилось в бой. Девчонка налетела вихрем и вцепилось Чугайстеру чуть повыше лодыжки зубами и когтями. Великан заорал и, как мешок, бросил Альку на землю. Та больно ударилась плечом о какой-то корень и вскрикнула. Чугайстер огромной рукой оторвал от себя потерча, с силой отшвырнул и нагнулся к Але.
- Вспоминай! - крикнула Подолянка, вскакивая, громко зашипела и прыгнула, как дикая кошка. – Вспомни, кто ты есть!
С растрёпанной белокурой головы свалился венок и покатился к Альке. В голове у неё гудело после оплеухи. Она беспомощно смотрела на увядшие васильки и барвинок, пока Чугайстер с утробным волчьим рыком снова отрывал от себя потерча. Теперь он держал Подолянку за волосы на вытянутой руке, та шипела, плевалась и размахивала руками, пытаясь добраться до его лица, беспомощная и удивительно маленькая в огромной руке.
А потом случилось страшное. Чугайстер широко открыл рот. Затем его челюсти щёлкнули и пасть распахнулась в два раза шире, словно у змеи, стала размером с саму его кудлатую голову. Чугайстер поднёс потерча к огромной этой пасти и проглотил целиком, словно таблетку или драже. Горлом, грудью великана прошёл огромный комок и замер в животе. Он постоял секунду, дважды дёрнул башкой, захлопывая пасть: сперва до нормальных размеров, затем полностью; и медленно повернулся к Але.
Бесчувственными руками вцепилась она в Подолянкин венок, сладко пахнущий луговыми цветами, перечной мятой, светлой осенней грустью и, немного, тленом. И вздрогнула, словно её ударили наотмашь. Перед глазами поплыли разноцветные круги, тысячи запахов ударили в нос и закружили. Тысячи звуков наполнили уши. Заломило голову и спину, огнём запекло в каждой клеточке. Это, неотвратимо, как оползень, нахлынула и затопила память тела. А потом всё исчезло и стало как раньше. Как много лет назад.
- Стой, где стоишь, заклятый, - тихо сказала она, поднимаясь на ноги. – Иначе пожалеешь. Я тебе не потерча и не мавка...

***
Край серого, затянутого тучами неба, слабо осветился восходящим солнцем, холодный свежий воздух стал прозрачным.
Антипка остановился у богатой хаты, обнесённой красивым кованым забором на замке, подумал, зайти или нет. Заходить почему-то не хотелось, поэтому он просто взял тонкую веточку, поглубже запихнув её в замок и сломал. Постоял ещё немного, и вдруг стал теребить замок, всячески стараясь вытащить веточку назад. Та, разумеется, застряла, и не хотела поддаваться. Тогда Антипка, пользуясь острым когтём как отвёрткой, отвинтил болтики, разобрал замок, тщательно выбрал все кусочки древесины, продул и собрал назад, после чего с изумлением уставился на исправленный им механизм.
Он зачем-то вернулся к колодцу, постоял там, почесался, вздыхая, потом свернул в переулок, ведущий прямо к небольшой сельской каплычке, и побрёл, сутулясь и хромая.
У церковной ограды Антипка остановился, положил на землю мешочек для трудов и обеими руками схватился за прутья, да так, что поросшие черным волосом пальцы побелели.
- Помилуй мя, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое, - скороговоркой произнёс он, упал на колени и заплакал. - За что же мне такая доля, что я хуже всех на свете, даже самой распоследней собаки? Зачем я такой? Почему Ты меня не ангелом, или даже человеком не создал? Зачем я кидаю каждого, кто мне встретится? Сколько, Господи, мне ещё ходить по земле? Может, хватит уже? Найдутся другие, кто послужит.
Каплычка молчала, кругом было тихо.
- Смертию смерть поправший, ведь я всё понимаю, - бормотал Антипка и гулко бился лбом в ограду, слёзы градом катились по его лицу, - Я не прошу всепрощения, знаю, что не будет мне его. Но сжалься надо мной, Вседержителю, ведь и я Твоя тварь, как и всё, Тобою созданное. Позволь мне хоть в Пекло вернуться! – крикнул он.
На сырую землю упали первые крупные капли дождя.
- Дай мне забвения, Господи! Не могу-у-у больше я-а-а! – тихо провыл Антипка, вжимаясь лицом в ограду. Небесная вода хлынула ливнем.
- Или, даже, небытия… - добавил Безпятка шепотом, и шерсть на его теле встопорщилась, отчего от затылка и до крепкого зада протянулась тёмная вздыбленная полоса.
Тихо зарокотал, усиливаясь, гром. Антипка вздрогнул всем телом и низко опустил голову.
- Верую, Господи, - шепнул он. – И трепещу.
Кривая полоса молнии разорвала надвое грозовое небо, ударила в землю, наполняя озоном воздух. На мгновенье всё осветилось и вновь погрузилось в рассветную полутьму.
Черти очень боятся молний. Антипка был готов к немедленной смерти, поэтому обнаружив, что по-прежнему жив, с удивлением огляделся. Неподалёку от него стоял красивый и серьёзный юноша в светлой одежде, немного похожей на армейское исподнее – кальсоны с рубахой, с кудрявыми белокурыми волосами и нежным овалом лица, чистенький и гаденько-спокойный.
- Велено тебе передать, - приветливо сказал он, - что вернёшься ты в Пекло на муки.
- Да куда уж мука горше, чем моя работа, - едко фыркнул Безпятка, куда подевались недавние слёзы. – Попробовал бы ты, чистоплюй, так поработать!
- Также велено передать, - по-прежнему миролюбиво и оттого особенно неприятно для Антипки добавил юноша, разглядывая купол каплычки, - что лишь тогда вернёшься, когда тебя девчонка простит.
И тут же побледнел и растворился, стёк на землю вместе с ливнем. Антипка несколько мгновений глядел на то место, где только что стоял юноша, а потом заразительно рассмеялся. Он смачно плюнул, отчего у церковной ограды немедленно вырос чертополох, хлопнул в ладоши и как сквозь землю провалился. Только мешочек для трудов остался лежать под проливным дождём, пока не растаял, словно куча грязного снега и исчез.

***
Желтело невыжатое поле, под синим небом, с крохотной точкой жаворонка. Над просёлочной дорогой клубилась пыль. У поля стояла криница, а под ней беспокойно ходила девушка. Душистый ветер трепал распущенные кудрявые волосы, шевелил перья на белых крыльях за спиной юной красавицы с ангельским лицом. Струилось, как живое, длинное белое платье, словно лаская, обвивало хозяйку.
- Подай-ка мне, вила, воды, - устало обратился к ней благообразный старец в чистой селянской одежде, с необычным резным посохом в руках.
Вила не заметила, как он подошёл, наверное, поэтому испугалась, взмахнула крыльями и запрыгнула на край криницы. Белое платье приподнялось, на мгновенье открыв волосатые козьи ноги с копытами. Вила поспешно прикрыла уродливые ноги подолом и нахмурилась, словно рассердившись, что кто-то увидел её позор.
- Захочу – подам, - надменно сказала она. – А захочу – усэньку воду из долины гэть повыведу, крыныци замкну.
- Разве так ты мне должна ответить? – строго спросил старик, глядя на неё снизу вверх. – Или забыла, с кем говоришь?
- Может забыла, а может и помню, - пожала плечами вила. – Много ваших тут бродит, и всякий поучать норовит. А мне твои слова не указ.
- Ах ты ж сила нечистая, - укоризненно сказал старик. – Ведь я к тебе нормально обратился. А если закляну?
- Попробуй, - презрительно фыркнула вила. – Тогда я тринадцать первых встречных закляну на наглую смерть, а четырнадцатого убью на месте взглядом, кто бы это ни был.
Старик изменился в лице, отступил на шаг и поднял посох.
- Забыла, значит, нежить глупая… - негромко сказал он. – Тринадцать лет тебе без памяти по земле ходить за это! А на четырнадцатый – с кровавыми слезами память обрести!
Он с размаху обрушил на вилу посох, страшным ударом сбив её с криницы. Та дико закричала, забилась в сухой полевой траве, бессильно ломая крылья, острыми копытами взрывая землю. А старик уже уходил, опираясь на посох, прямо в пшеничное поле. Высоко над ним, словно провожая, летела чайка.
Вскоре у криницы всё стихло, только белое платье неподвижно лежало, да перьями было всё вокруг усыпано, словно хищник лебедя разорвал. Вдруг платье зашевелилось, оттуда резко и надрывно запищал, заходясь в плаче ребёнок. Он затихал и снова начинал кричать как заведённый, а ветер разносил по безлюдному полю крик.
Наконец, пшеница зашевелилась и оттуда на четвереньках не выбралась крепкая румяная девка, с густыми чёрными бровями, в полотняной длинной рубахе и с распущенными по спине волосами, в которых там и сям застрял полевой мусор. Она быстро осмотрелась и присела на корточки рядом с шевелящимся платьем.
- Ах ты ж, крихитка! – промурлыкала полевая девка, разворачивая белую струящуюся ткань. – Да це ж вила малэнька! А хто ж тоби такэ заподияв?
Она ещё раз оглянулась по сторонам и достала отчаянно кричащего и машущего обычными человеческими ножками младенца, девочку.
- Шо ж мени з тобой робыты? – задумчиво спросила девка, разглядывая кудрявое дитя. – Молока нэма кормить, а кинуть жалко, ты ж нэ людына.
Вдруг она прислушалась, настораживаясь.
- Тихо ты! Ша! – прикрикнула она на младенца, распахнула рубашку и сунула ему в рот большую белую грудь. Грудь была пустой, но голодное дитя всё равно утихло, пытаясь что-то высосать.
По просёлочной грунтовой дороге медленно ехала машина, слышалось далёкое урчание мотора. Полевая девка подхватила ребёнка и быстро спряталась в пшенице.
Синие «Жигули» приблизились и остановились у криницы. Из машины выбрался молодой темноволосый мужчина, открыл дверцу женщине с малюткой на руках.
- Погляди, - сказала мужу она, показывая на разбросанные перья. – Кто-то лебедя, наверно, убил и съел.
- Жалко, - рассеянно кивнул мужчина, доставая из багажника две канистры для воды. – Поможешь набрать, чтоб быстрее?
- А куда малую? – спросила женщина с улыбкой.
- Куда? – переспросил мужчина, оглядываясь. – Да хоть на солнышке положи ненадолго в сторонке, покрывало постели, земля какая тёплая и трава густая.
Пока они набирали воду, малышка лежала в сторонке, на клетчатом пледе, и махала кулачками. Сперва ребёнок гулил и агукал, но внезапно резко закричал надрывным тонким писком. Мать поспешно поставила канистру и подбежала к дочери. Краем глаза она заметила, как зашаталась и стихла ровная стена пшеницы.
- Чего ты? – спросила она, поднимая отчаянно визжащее дитя. – Ой…
Ребёнок как-то неуловимо изменился.
- Напугал кто? – мать повернулась в сторону поля, укачивая крикунью. – Кушать хочешь?
Она вернулась в машину, расстегнула блузку и стала кормить, напевая песенку. Тем временем, отец уложил в багажник полные канистры и уселся за руль.
- Надя, какая наша Алька кудрявая стала, - заметил он, повернувшись к жене.
- Да, - растерянно протянула та. – Представляешь, я и сама не заметила. Какие волосы у неё хорошие будут!
- Тебе удобно? – заботливо спросил муж.
- Конечно.
Машина тронулась с места и уехала. Шум мотора утих, и вновь звенела только песенка жаворонка, и, где-то далеко, посреди жёлтого моря пшеницы, надрываясь, кричал ребёнок.

***
- Стой, где стоишь... – повторила Аля и оправила белое, струящееся по ногам платье. – Иначе не жить тебе здесь. Воду приведу, лес заболочу, берлогу твою, заклятый, затоплю. Пущу по миру батраком несытым!
Лесной великан остановился и попятился.
- Вила, - пробасил он. – Опять чертяка клятый надурил, ведь говорил, что нявкин одминчук…
- Срыгни, несытый, потерча и не барысь, - приказала вила.
- Так что мне, с пустым брюхом оставаться?! – угрюмо спросил Чугайстер.
Зашлёпали по листьям дождевые капли. Высоко в небе грянул громовой раскат, лесной великан громко фыркнул, как лошадь.
- Сказать тебе, как ты умрёшь? – криво улыбнувшись одним уголком рта, спросила Аля, и пошла на Чугайстера, которому была чуть выше пояса. – Или просто изувечить?
- Да погоди ты! – замахал руками Чугайстер, отступая. – Раз надо, значит надо, так и скажи, а ты сразу смерть пророчить…
Его лицо напряглось и покраснело. Он согнулся пополам, снова распахнул свою громадную пасть, сунул туда целую руку чуть ли не по локоть и с жутким, ревущим блёвом вытащил за слипшиеся волосы бесчувственную, всю покрытую слизью Полодянку. Он аккуратно, как кот - дохлую мышь, положил потерча к Алиным ногам. А затем встал на четвереньки, и начал пятиться, не сводя с Али настороженного взгляда.
Голова его удлинилась и превратилась в звериную морду. Белый как лунь волк поджал хвост и юрко скрылся в зарослях орешника.
Стучал, хлестал по листьям ливень. Алька опустилась на колени рядом с Подолянкой и рукавом своего красивого белого платья вытерла ей лоб, глаза и щёки. Ласково подула в лицо, и Подолянка открыла серые глаза с жёлтыми точками возле зрачков. Такие, как у матери.
- Я померла, сим рокив тут була, - сказала она, обводя рукой вокруг себя, – Кожен рик на Трийцю до мамки летала, просила хреста. А вона мэнэ не бачила и не хрестила, то я на луг пишла, людэй зводыты, як мэнэ саму звэлы. Шисть рокив там ходыла, покы ты, сестро, зростала.
- Сестрён, полетели к мамке? – спросила Аля.
Девчонка кивнула и сморщила впервые чистую мордаху.
Алиса взяла её на руки, девчонка уцепилась за шею. Выбравшись с нею из овражка, Аля распахнула крылья за спиной и спрыгнула вниз. И вверх, навстречу дождевым струям. Дыхание на секунду перехватило, и тут же затопило знакомой, ликующей радостью полёта. Ветер несся навстречу Але, а она, огромной птицей, неслась сквозь ливень и вода отскакивала от её платья, волос и мощных крыльев.
- Держись крепче! – крикнула она Подолянке, и так висевшей на шее цепко, как обезьянка.
Закрыла глаза, собралась, и понеслась на бешеной скорости, с бешено бьющимся сердцем, со свистом рассекая воздух телом. Теперь она знала, что успеет.


Мать лежала на голом матраце, укрытая старой кофтой. Аля еле узнала прежде любимое лицо, теперь желтое и опухшее, со следами побоев. Несмотря на выбитые стёкла, в квартире стоял тяжелый смрад, и кроме умирающей не было ни души. Едва глянув, Аля поняла, что ничего не сделать, поэтому просто обняла её, уткнулась лбом в плечо и заплакала.
- Прости меня, мама, я виновата, - просила Аля, - что слишком поздно вспомнила, и что была в твоей жизни. Затем ощупала мать.
Плечо ещё было тёплым, а ноги уже посинели и остыли. Мать храпела в агонии. Крепко спала предсмертным сном в своей пустой, распроданной и пропитой квартире.
- Она помирает? – спокойно спросила Подолянка, усевшись в ногах у матери.
- Да, сестрён, - кивнула Аля. – Погляди…
За окнами давно рассвело, но в комнате стояла полутьма, так густо облепили подоконник чёрные тени с алыми углями глаз. Перекатывались за окном, словно большие комья шерсти, суетились, подпрыгивая. Ждали. Лишь только выйдет из тела душа, налетят вороньём, станут рвать на куски.
- Нагони их, щоб мамку не забрали! – попросила Подолянка. – Ведь мучать собрались.
- Не могу, много их, - покачала головой Алька и задумалась.
После встала и, как каблуками цокая копытцами, прошлась по загаженной несчастными людьми квартире.
Теперь, когда она вспомнила себя, в груди и под лопатками поселилось странное чувство раздвоения. Прожив тринадцать лет беспомощным и почти бесправным ребёнком, она стала по-другому смотреть на вещи, которые раньше казались ясными и не подлежали обсуждению. Казалось бы, умирает обычная спившаяся баба, которая никем, по сути, ей не приходится, но она продолжала ощущать себя Алей, на самом деле умершей много лет назад, она по-прежнему любила мать и знала, что виновата перед ней и перед Подолянкой.
Когда-то, давным-давно, ей встретилась у озера замужняя баба в очипке, уже довольно старая, и Аля с ужасом узнала бывшую сестру: виллу, у которой отняли платье и крылья, заставили служить. Она немедленно улетела, а баба равнодушно глянула ей вслед, подхватила корзину с бельём и пошла к селу.
Входная дверь с выбитым замком слабо скрипнула, и в прихожую зашла странная женщина. Высокая и худая как жердь, с суровым, туго обтянутым пергаментной кожей лицом, с ввалившимися глазами в тёмных кругах, запавшим скорбным ртом, плечистая и сутулая. Она поставила среди мусора и пустых коробок косу с запёкшейся ржавчиной крови и оправила чёрный вдовий платок на голове, пряча выбившиеся редкие седые пряди.
- Я ждала тебя, милостивая пани, - сказала Аля, поклонившись в пол.
- Сказано забрать, - Смерть медленно открывала рот, оттуда катились тяжёлые, как глыбы, слова. – Каждый год прихожу. К Нему. Спросить, кого.
Она подхватила косу, прошла в комнату, остановилась в голове у матери, и сразу комнате стало торжественней и светлее. Вдруг Подолянка, спокойно сидевшая на смертной постели, вскочила и ткнула пальцем в окно.
- Дывысь, сэстро! – взвизгнула она.
Аля глянула – тени отступили, сбились в кучку на соседском балконе. Их стало больше…
- Если Богу угодно, забирайте, пани. - Она вежливо поклонилась Смерти. – Но не окажите ли мне услугу перед тем?
Смерть, глядевшая на чертей, с любопытством повернулась.
- Почтительна. Проси, – вытолкнула она.
- У вас такая острая коса. - Сердце в груди у Али скакало, как сумасшедшее, но она медленно развернулась спиной и опустила голову. – Отрежьте мои крылья.
- Надо? – немного удивившись, спросила Смерть. – Могу.
И прежде, чем Алька передумала и крикнула «нет!» одним ударом отсекла ей оба крыла под самое основание. Аля даже боли сперва не почувствовала, просто тупой удар по спине. А потом заболела каждая клетка, словно это не мать, а сама она жизни лишалась.
Крылья глухо упали на грязный пол, Аля неловко опустилась на колени и зарылась лицом в белые, еще тёплые перья, Подолянка ахнула и бросилась к ней.
- Що ж ты наробыла, сэстро? – обвивая руками шею, спросила она.
- Не время, - мягко оттолкнула её Аля, отёрла слёзы и поднялась.
За спиной ещё раз свистнула коса.
- Спасибо вам, - поблагодарила Аля.
- Стой, - сказала польщённая Смерть. – Сюда.
Она тощим пальцем поманила Подолянку, та бесстрашно приблизилась.
- Заблудилась, нехристь, - с оттенком своеобразной ласки в глухом голосе пояснила милостивая пани.
Она оторвала от подола кусок чёрной ткани, накинула Подолянке на голову и окрестила:
- Марья!
Потом сгребла костлявой рукой белокурые волосы девчонки и отхватила их под корень, отчего Подолянка сразу стала похожей на мальчишку.
- До свидания, пани, - попрощалась Алька. – Спасибо вам за всё.
- Почтительна, - с довольной улыбкой повторила Смерть. – Я за год скажу. Когда к тебе приду. Чтоб покаяться.
И шагнула сквозь стену, исчезая. А с грязного матраса, из отжившего своё, измученного, изношенного тела, поднялась молодая, красивая женщина и протянула руки.
- Мама! – взвизгнула Подолянка, запрыгивая на женщину и крепко цепляясь.
- Мама! – шепнула Аля и улыбнулась сквозь слёзы.
Затем поспешно подняла с пола белые крылья и протянула.
- Возьми, чтоб до неба добраться, - сказала она. – Они быстрые, никто не догонит.


***
Антипка гигантскими прыжками нёсся по крышам, мощно отталкиваясь ногами и длинными руками. Он то и дело швырял с карнизов тело, на лету ловко цеплялся за трубы и пожарные лестницы, перепрыгивал целые переулки, снова отталкивался и дальше летел.
Братьев он заметил издали – четверо чертей густо обсели разбитое окно.
- Блазни! – он презрительно фыркнул, высоко подпрыгнул и вскоре оказался рядом.
- Здоровэньки булы! – весело крикнул Антипка и, как на турнике, стал раскачиваться на печально зашипевшей газовой трубе.
- И тебе не кашлять, - ответил ему чёрт со сморщенной старой рожей и полуседой шерстью.
- Мимо бегу, гляжу, братцы, тут скучаете? – подмигнул Безпятка, останавливаясь, и быстро расковырял когтём чей-то телефонный кабель.
- Баба наша помирает, - зевнув, ответил другой чёрт. – Уж помирает, никак помереть не может. Сутки хрипит, а душу не отдаёт, лярва. Умаялись ждать, хай ей грець.
- А ты где был, что хорошего сделал? – спросил старый чёрт. – Распотешь, братец.
- Я, братцы, вихра обманул, его горшок с золотом отнял! – Антипка заразительно расхохотался, черти захихикали вслед за ним.
- Золото? – эхом переспросил чертёнок.
- Золото, золото… – зашептали другие.
- Теперь бегу, а скучно, - поведал Безпятко, искренне вздохнув,– Думаю, кого бы встретить, да погулять хорошо…
- Мы не можем, - сразу потускнел старый чёрт. – Мы на работе. Только отвернёшься, а вон той злодий бабу цап, и скрадёт, най бы його пранци вкралы.
- Нас-то много, мы догоним, - добавил второй, - и отнимем, уж больно баба дрянь, но всё равно, начеку надо быть.
- Ты ж их племя знаешь, - серьёзным тоном сказал чертёнок, - на всякие пакости способны, подлые!
Антипка вытянул шею и посмотрел вверх. На краю большой кирпичной трубы с отсутствующим видом сидел гладко причёсанный юноша с лицом молодого Гагарина, в чистом солдатском белье. Мотылял босыми ногами.
- Да. Сидит, паскуда, - огорчился Антипка. – А я так хотел с вами выпить, братцы, поесть посытнее да тютюна хорошего покурить! А то б и другое нашлось, у меня есть всё, сами знаете!
Рожи у чертей уныло повытягивались.
- Нельзя на работе, - с тоской повторил старший.
Антипка мельком заглянул в комнату и быстро отвернулся.
- А может, хоть в карты сыграем? – вдруг предложил он. – А что, братцы? Ведь это не гулять, а так, скоротать время. Вот и балкон подходящий!
- В карты можно, - подумав, ответил старый чёрт.
- Можно! – поддакнул чертёнок, мгновенно оживился, запрыгнул на балкон и принялся обрывать постиранное бельё.
- Что ставите? – Антипка удобно разместился с краю и, значительно звякнув своим мешочком для трудов, достал оттуда запечатанную колоду карт.
Черти переглянулись.
- А що тоби трэба? – спросил старый чёрт.
- Да вот, хоть душу ту непотребную, - запросто предложил Антипка, тасуя карты, и сплюнул, от чего плитка на балконе треснула и проклюнулась колючка. – Пьяни навалом, найдёте ещё.
- Это не могём, - покачал головой старый чёрт.
- Тогда по десять червонцев, - равнодушно пожал плечами Безпятко, развязал мешочек для трудов и достал целую пригоршню золота.
- А, бодай бы твоя срака по шву разошлась! – закричал старый чёрт. – Душу так душу. Свой же ты?! Раздавай.
Антипка усмехнулся, ловко перетасовал и раздал.
Резались отчаянно. Все до единого, включая Антипку, мухлевали, Безпятка ещё и отвлекался, то и дело поглядывая вверх, наверное, поэтому отчаянно проигрывал. А может, просто не везло.
То один, то второй его товарищ кричал:
- Щоб в тебе перья в роте выросли!
- Бодай ты лýснув, вылупок! – отвечали ему и резались дальше.
Черти радостно перемигивались и потирали руки, Антипка отчаянно горевал, даже уронил слезу отчаяния. Вскоре у него осталась последняя горсть монет.
- Играю на все! – крикнул Безпятка.
- Раздавай!
Антипка раздал и обнаружил у себя отличные карты. Он ещё раз глянул вверх, широко улыбнулся и сдал карты:
- Пас!
- Деньги наши и душа! – весело гаркнул старый чёрт, остальные загалдели.
- Ага, - осклабился Антипка.
- Чого шкирышся? – нахмурился старый чёрт, и тоже глянул вверх.
Там, высоко в небе, стремительно удаляясь, летели большие белые птицы. Чуть присмотревшись, старый чёрт узнал в одной молодого человека с крыши, в солдатском белье, а во второй – женщину с ребёнком на руках.
- Караул!!! – заорал он. - Украли!!! Из-под носа украли!
Начался переполох, лишь один Антипка сидел, как ни в чём небывало и заливисто хохотал. Он глянул на последние монеты в своих руках и те превратились в гнилушки.
- Ах ты ж Иуда хромой! – обрушился на него старый чёрт. – Продать! Своих?!
- Да хоть маму, - сквозь смех промолвил Антипка.
- Бей его, ребята!
За стеклом появилось перепуганное лицо хозяина квартиры, привлечённого шумом отчаянной драки. Увидев, что на балконе никого нет, хозяин еще больше испугался, поспешно вышел и наступил на старого черта.
- Курва мать! – рявкнул тот и схватил за ногу в тапочке.
Толстый мужик завизжал тонким женским голосом и начал быстро креститься. Черти, как горох, брызнули в разные стороны.

***
Оставшись в пустой квартире, Алька закрыла глаза телу матери, сложила руки на груди, после села на какую-то коробку рядом с постелью и задрала подол красивого белого платья. Ей открылись обычные, немного грязные человеческие ноги, только босые - кроссовки в лещине остались. Аля вздохнула. Она ужасно боялась, что крылья пропадут, а уродливые ноги от колен и вниз, с копытами, которые она так ненавидела, навсегда останутся.
Разбитое окно звякнуло остатками стекла, и через дыру кубарем вкатился Антипка.
- Фуф! - Безпятка сплюнул, потёр ушибленный бок и, хромая больше обычного, подошёл.
- Сильно били? – осторожно спросила Аля.
- А, ерунда, - отмахнулся Антипка, - меня вечно кто-нибудь лупит. Пятку дверью пришибают, колотят. Привык уже.
Он, морщась, присел на корточки рядом с Алей.
- Не жалеешь? – непривычным, серьёзным тоном спросил Безпятка.
- Жалею, - честно ответила она. – И не жалею. Непонятно.
- А меня простила?
- Давно, - кивнула Аля, - как только вспомнила. Не появись тогда ты - ничего бы и не было вовсе. Ещё я знала, что ты поможешь…
- Ну, тогда давай прощаться! – весело сказал Антипка и с энергичной наглостью полез целоваться.
- Иди в пекло! - крикнула Алька, изворачиваясь, и пихнула его ногой.
Что-то вспыхнуло, громыхнуло, и Антипки не стало, только едкая серная вонь поплыла по квартире.
- Ушёл, - сказала Аля телу матери и вздохнула.

В дверь постучали. Она встала с ящика, и, путаясь босыми ногами в подоле платья, пошла открывать. На пороге стояла воспитательница, Леся Петровна, в смену которой Алька сбежала. Лицо её было красным и взволнованным.
- Вы меня простите, пожалуйста, - сказала Аля виновато, - Но очень надо было с мамой попрощаться.
- Что это на тебе? – изумилась воспитательница, разглядывая Альку.
- Мамино свадебное платье, - ответила та с улыбкой. – Вы такая добрая, вы всегда мне больше всех воспитателей нравились. Похоронить её поможете?
Она взяла Лесю Петровну под руку и уверено повела в квартиру.

© МариПяткина
 

dimax

Модератор
Награды
6
Котенок
Корабельный кот Фрол возвращался на свой сторожевик N. Приподнятое настроение не портил даже поднявшийся ветер, дующий в морду. Сход на берег удался, без мордобоев, полный любви и песен. Ветер усиливался, начинало смеркаться, и Фрол бодро шел по краю тротуара, мурлыкая про себя какую-то мелодию. Проходя мимо шелестящей желтыми листьями высокой березы, он чутким ухом уловил непонятные звуки. Фрол остановился, и задрал голову, внимательно всматриваясь в качающуюся крону дерева. Там, среди дрожащих на ветру листьев, на тонкой ветке, словно зацепившийся целлофановый пакет, сидел крохотный котенок, вцепившийся в нее мертвой хваткой. Он и издавал похожие на мяуканье звуки. Как он туда попал? Может собаки загнали? Фрол оглянулся, поблизости никого не было. Он вздохнул, с легкостью прыгнул на ствол, и как заправский матрос по вантам, начал подниматься вверх. Достигнув нужной высоты, он перевел дух, и осторожно по тонким ветвям подобрался к котенку. Глаза малыша слезились от ветра, он жалобно мяукнул, увидев Фрола
- Помоги! - увидел в глазах котенка Фрол.
Подобравшись вплотную, Фрол крепко взял котенка зубами за загривок, и медленно развернувшись, стал спускаться вниз. Никогда еще Фролу не приходилось работать спасателем. Котенок становился все тяжелее и тяжелее, и он словно в тумане, едва не теряя сознание, добрался до земли. Опустив котенка на пожухлую траву, он застыл, как бы забыв разжать зубы. Котенок мяукнул, и Фрол, словно очнувшись, разжал онемевшую челюсть, и внимательно посмотрел на него. Возраст - месяца три, расцветка - черными пятнами, как у питона. Порыв ветра поднял его шерсть, обнажив рыжий подшерсток. Что-то знакомое Фрол увидел в спасенном. Быстро темнело.
- Ну, бывай, - по-своему сказал Фрол, и зашагал в сторону причала. Через несколько шагов он обернулся. За ним семенил котенок.
- Нельзя тебе со мной. На службе я, - рыкнул Фрол.
Но котенок не отставал. Так поругиваясь, Фрол подошел к сходне сторожевика, и остановился. Котенок сел рядом.
- Ну, ладно...
Прикрывая своим огромным телом малого, он неслышно взбежал на борт корабля. Вахтенный, сделав вид, что не заметил гостя, весело усмехнулся. Никем незамеченные они добрались до каюты судового медика ст. лейтенанта Пономаренко. Фрол давно научился открывать ее, подпрыгивая и цепляясь лапой за ручку двери.
Когда Пономаренко вернулся в каюту, Фрол сидел на своей циновке и вылизывал найденыша.
- Фрол! Ты что, с ума сошел? На хрена ты приволок его на корабль?- медик перешел на фальцет.
ЗАКОН ПОДЛОСТИ. Мимо проходил старпом.
- Что за крик? - он толкнул приоткрытую дверь каюты.
- Пономаренко! Что за зоопарк? - старпом, увидев котов, пришел в ярость. Фрола он терпел, и даже уважал. Но чтобы два кота на его корабле, это слишком.
- Этого в кладовку, а этого за борт!
Внезапно Фрол вскочил и, приняв боевую стойку, зашипел. Шерсть поднялась дыбом, и он казалось, увеличившись вдвое, стал похож на небольшого, но разъяренного тигра.
Старпом опешил, но быстро взял себя в руки.
- Смирно! - рявкнул он.
Щелкнули каблуки старлея. Плюхнулся на задницу Фрол, по струнке поставив передние лапы. Лишь хвост нервно бил по палубе. Рядом с Фролом, приняв такую же позу, и испуганно смотря на старпома, сел котенок.
- Цирк! - процедил сквозь зубы старпом, и резко захлопнув дверь, ушел к себе в каюту.

Всю ночь старпом ворочался, пытаясь уснуть. Стоило ему задремать, и начинался странный сон. Будто команда сторожевика состоит из рыжих и пятнистых котов. Он просыпался в ужасе, выкуривал сигарету, опять ложился, стараясь уснуть. Но в сон снова приходили коты. И опять рука тянулась за сигаретой.

Полгода назад его шестилетняя дочь попала под машину. Врачи ее спасли, но она перестала говорить. Целыми днями она сидела у окна, что-то выводя тонким пальчиком на стекле. Ее ничего не интересовало. Ни игрушки, ни мультики, ни книжки с яркими картинками. Дочка полностью ушла в себя, став похожей на маленькую статую.

Утром в двери каюты корабельного медика Пономаренко раздался негромкий стук. Отдраив ее, он увидел старпома.
- Слышишь, старлей. Отдай мне котенка, - услышал медик.
Готовый ко всему, но только не к этому, Пономаренко растерялся. Он нагнулся, и, взяв лежащий рядом с Фролом комочек, молча протянул его старпому. Тот осторожно взял его, и, кивнув головой, удалился. Фрол внимательно наблюдал, не двигаясь с места.
Сходя с корабля, старпом, бережно придерживая борт шинели отдал честь Флагу, и быстрым шагом направился к себе на квартиру. Он ускорял шаг, будто опасаясь опоздать к чему-то важному. К тому, что не может произойти без него.
Открыв своим ключом дверь, и поцеловав в щеку жену, он, не раздеваясь, стремительно вошел в комнату дочки. Та, как обычно сидела у окна и смотрела на улицу.
Старпом вытащил из-за пазухи котенка, и остановился возле дочки, держа его на ладонях.
- Папочка! - прошептала она, нежно прижав к груди котенка.
Старпом смахнул внезапно выступившую слезу. Рядом беззвучно плакала жена.

- Это Фролу, - старпом неловко сунул ст. л-ту Пономаренко две банки говяжьей тушенки.
- За что?
На хмуром лице старпома мелькнула улыбка.

А Фрол, увидев себя в зеркале, понял, почему котенок показался ему знакомым. У него на морде были такие же, как у Фрола две темные стрелки, идущие от глаз, как бы удлиняя их. И рыжий подшерсток. А рыжих котов, кроме Фрола в этом районе не водилось. Да и кошка тогда была с расцветкой, как у питона...
 

dimax

Модератор
Награды
6
Брат Антоний соскучился и решил жениться.
«Я женюсь!» – сообщил он братии. Братия же по любви к нему не хотела отпустить его одного в грешный мир и постановила пойти с ним вместе, дабы разделить его участь. Старец же в ту пору уехал на Всемирную конференцию, и посоветоваться было не с кем.
Собрались монахи у ворот, перекрестились на прощанье на храмы, а тут и старец входит в калиточку – вернулся с конференции.
– Благослови, батюшка, в последний раз, идем в мир жениться! – с плачем обратилась к нему братия.
– Бог благословит, ребятки, да только… – старец замялся.
– Что? Скажи нам!
– Бабы – такие…!
В тот же миг иноки разбежались по кельям.




Новоначальный инок спросил отца Платона:
– С чего лучше начать путь ко спасению?
Он же отвечал:
– Позвони уже маме.




Отец Платон женщинам говорил: «Каждый день вари себе овсяную кашу. В кипящую воду страстей бросай крупу добрых дел; осаливая ее молитвой и услащая любовью к ближнему, помешивай лжицей рассудительности. Бог даст, к вечеру обретешь себе немного подходящей пищи».
Мужчинам же говорил: «Проверяй аккумулятор почаще, а то скоро не заведешься совсем. Тогда не поможет никакой “Ангел”».



Отец Доримедонт объелся шоколадом. Шоколад ему прислала в посылке мама, и, идя с почты, отец Доримедонт потихоньку случайно все съел.
Вечером он лежал, держась за живот, и не мог уснуть. Братия, жалея его, водила вокруг его кровати хоровод и пела монастырскую колыбельную. Но отец Доримедонт по-прежнему был уныл.
– Глядите, он держится за живот, – заметил один из иноков. – Наверное, заболел от подвижничества. Принесу-ка из холодильника шоколадку, чтобы сделать ему утешение!
– Только не это, – простонал отец Доримедонт с ужасом. – Дай мне лучше глоток подсоленной воды.
Услышав это, братия подивилась образу его жизни и увеличила пост.



Один брат, пребывая в глубокой скорби, жаловался отцу Пахомию:
– Батюшка! Каждую ночь меня жестоко мучают бесы. Только лягу спать, закрою глаза, и вдруг так захочется курицы! Жареной, с корочкой, вокруг золотая картошечка, укропчик. Или не курицы, а просто рыбы. Финской красной рыбы с белым хлебом и маслом. Или встану на молитву, а самому смерть как хочется покурить, выкурить всего одну сигаретку. Ну, и запить чарочкой вина. Кажется, будто все силы ада, все бесы ополчились на меня…
– Браток! – отвечал, посмеиваясь, старец. – Ну какие же это силы ада, какие бесы. Бесы мучили древних отцов, пустынников, праведников и преподобных. А мы… На нас еще дьяволу тратить силы. Так что это не бесы. Это просто твои желания. Для победы над ними не нужно даже подвигов. Не нужно даже быть монахом.
– Что же нужно, отче честный?
– Сила воли, родной, сила воли. А чтобы закалить ее, каждое утро отжимайся по десять раз и обливайся холодной водой. И довлеет ти.
– А молитва Иисусова? А земные поклоны?
Но старец ничего не отвечал более вопрошавшему брату, сказав, что продолжать беседу ему недосуг.
 

dimax

Модератор
Награды
6
Совершать невозможное. Простая фраза из двух слов. Мы слышим её чуть ли не каждый день. Но действительно ли обычное человеческое существо способно совершить нечто невозможное, нечто такое, что выходит за рамки определений, выраженных словами?
На самом деле, для этого даже не требуется прилагать много усилий. Несмотря на повсеместные лозунги aka «Знай своё место!», «Всяк сверчок...», вы продолжите этот список из без моих примеров, каждый человек способен на чудо. На Невозможное Событие. Достаточно прийти на море, взять камень и бросить его в воду, как можно дальше. Обычно? Конечно, каждый на это способен. Но бросая этот самый камень в воду, мы совершаем нечто такое, что совершенно не укладывается в понятие «существования» этого самого камня – нечто невозможное. Что-то( в нашем случае – Кто-то) приходит и полностью, кардинально меняет точку отсчёта, меняет представление о незыблемом и погружает в пучину новой жизни.
Ты лежишь на берегу. Буквально в двух метрах от прилива, ты очень хочешь окунуть свои ноги в благостную прохладу морской воды, но всё вокруг тебя кричит на ухо дурным голосом: «Нет, не делай Этого, стоит лишь намочить ступню и всё – ты захочешь плыть». Ты соглашаешься. Действительно, что может быть лучше чем твоё беззаботное существование в мире твоих собственных ценностей, привычных событий и вечно не доходящего до тебя прилива. В этот самый момент в тебя врывается музыка. Сначала ты слышишь только лёгкие мотивчики, занятные, но чаще – скучные мелодии, которые никак тебя не касаются и играют где-то Там, Там, в той вселенной, до которой тебе нет никакого дела. Ты занят. Спустя пару вечностей ты начинаешь прислушиваться, тебе начинает нравится, что твоё существование связано с этой неизвестной мелодией, которая…действительно – стала ближе. Именно в момент этого понимания тебя что-то поднимает… или кто-то? И бросает. В пучину. Смерти.
Первые секунды погружения в бездну – самые страшные, ты не понимаешь, что происходит, твоя точка отсчёта постоянно меняется. Музыка становится оглушительно громкой и каждую секунду встряхивает тебя, заставляя менять положение в новоприобретенной системе жизни. Теперь нет той самой незыблемости и уверенности, что спустя час – ты будешь лежать здесь, но ты получил нечто большее – способность менять краски, и кто знает, может через пару мгновений ты сможешь увидеть такие глубины, которые никто, там на берегу, не способен себе даже вообразить.
Именно. Роль и смысл музыки – давать встряску. Каждый раз, когда тебе кажется, что ты лежишь на берегу – включи любимую песню и станет ясно, что это просто был штиль, а сейчас – ты отправляешься дальше. В своё Невозможное путешествие.
 

dimax

Модератор
Награды
6
— Не выключай свет. Я боюсь... — мой маленький сын с испугом смотрел на меня.
— Чего же ты боишься? — поинтересовался я.
— В шкафу кто-то есть.
— Ты уверен? Давай я сейчас загляну в шкаф? Наверняка там никого нет!
Не дожидаясь ответа, я встал и подошёл шкафчику. Дверь открылась с лёгким скрипом. Заглянув внутрь, я увидел мужчину лет тридцати с лёгкой щетиной и взъерошенными волосами. Он смотрел на меня с таким же удивлением, как и я на него.
Решив, что мне показалось, я закрыл дверцу шкафчика и снова её открыл. На меня вновь смотрел тот же самый мужчина. Он всё так же держал дверцу с той стороны шкафа.
— Неужели в шкафу и в самом деле кто-то живёт? — вдруг сказал мужчина.
— У вас та же проблема? — удивился я.
Мы рассмеялись. Ситуация казалась забавной и в то же время фантасмагоричной.
— Похоже, у нас в шкафу дверь в ваш шкаф, — констатировал я.
— Вполне может быть. Видимо, шкаф встроен в стену, или вместо стены, уж не знаю, зачем, — озадаченно ответил незнакомец. -Похоже, мы соседи?
— Меня зовут Карл.
— А меня — Майк.
Мы крепко пожали друг другу руки, после чего закрыли дверцы шкафа. Через мгновение я вспомнил, что у нас шкаф вовсе не встроен в стену, и вновь открыл дверцу — но там никого уже не было. Напрасно я целых полчаса пытался нащупать внутри дверь. В шкафу были только детские вещи. Я отодвинул шкаф от стены, но даже так мне не удалось обнаружить потайную дверь.
— Папа, что с тобой? — поинтересовался мой сынишка.
— Ничего, — ответил я, передвигая шкаф на прежнее место.
«Наверное, показалось», — решил я и ушёл, оставив свет включённым, как просил меня сын.
 

dimax

Модератор
Награды
6
[FONT=&quot]Пурпурное море[/FONT]
[FONT=&quot]Небо не может смотреть равнодушно, когда гибнут его дети.

Оно мрачнеет. Его светлые, бесконечно-синие глаза наполняются непроглядной чернотой, которую не освещают луна и звёзды. Его ласковый голос, подхваченный ветром и заплетённый в песни райских птиц, теряет лёгкость. И слышится гул и дикий вой. Долгий плач скорбящего родителя.
Отец наш Небо. Почему не остановил ты гнев Великой Матери? Почему не унял волны накрывающие Город наш? За что сохранил мне жизнь и память о прошлом?
Мир сгинул в одночасье. И теперь я подобен камню, брошенному в воды океана. Круги, что заскользят по его глади – ничтожный след мой.

- Это здесь? – капитан пристально смотрит мне в глаза, недоверчивый и жадный человек из народа торгашей и пиратов, тех жалких скотов, что жили в нашей тени, но вылезли, стоило только нам исчезнуть.

- Да, фенеху, мы на месте.
- Так и есть, - его глаза расширились от восторга, - я не узнаю море…

Дешёвое бахвальство. Откуда ему знать разницу моря? Тому, кто прячется в прибрежных водах, не познать глубину и красоту просторов нашей Великой Матери, дарящей и отнимающей жизнь.

- Чего мы тянем? Колдун?
- Ты же не хочешь разбудить призраков, фенеху? – суеверный кретин затравленно смотрит на меня и не находится с ответом.

Мы начинаем готовить сеть и верёвки. Матросы лениво и нехотя скручивают грубые обрывки канатов и проверяют узлы. Вёсла опущены в воду. Якорь сброшен. Жаркое солнце – недреманное око Отца нашего смотрит, как последний из сыновей готовится почтить память владык этого мира.

- Ты сказал, что позволишь моим людям дышать под водой? Точно так же как показывал мне в порту Кироса? Так? – дикарь нервничает и облизывает пересохшие губы.

- О, да, Шаснибаал, я сделаю то, о чём мы условились перед твоими богами.
- И не вздумай обмануть меня, колдун! Я вижу насквозь твою лживую шкуру!

Отворачиваюсь и смотрю, как волны Великой Матери плещутся в борт галеры. О, Небо, как смешны они. Грязные и убогие существа, только-только покинувшие пещеры свои. Неужели этого так хотел ты, когда позволил Матери поглотить наши земли? Неужели жертвы были бедны и скупы? Неужели кровь на алтарях так пресытила тебя? Если желал ты, Отец, чтобы все мы исчезли, почему меня оставил? Знаю ответ и знаю, чего требуешь.

- Ветер стих, капитан! – один из матросов перегнулся за борт и стал вглядываться в прозрачную бирюзу моря.

- Слышал, колдун? Твой ветер пропал!
- В нём нет нужды, я же сказал, что мы на месте.
- Хорошо. Что теперь?
- Если твои люди готовы спуститься и забрать золото, мы можем начинать…
- Храни нас, Астарта, читай свои заклятия! – мужчина разгорячено хлопнул себя ладонью в грудь.

Его мускулистое тело покрывали татуировки. Узоры из волн и дельфинов. Обереги от смерти в шторм и от зубов акулы. Он был высоким для своего племени. Но на голову ниже ростом любого коротышки из моего народа. Даже немощный старик, живущий на подаяния от Храма, легко бы одолел этого пирата-фенеху. Только нет больше ни Храма, ни моего народа. Боги разгневались, и забвение стало нашим именем. Сколько прошло лет? Год или тысячелетие? Сколько скитаюсь я, наблюдая, как на смену нам приходят низшие расы, покрытые шерстью, подобные зверью, называющие себя людьми. Их чародеи сплошь фигляры и мошенники, подхватившие крошки знаний с нашего стола. Их боги носят имена наших рабов.

- Почему ты молчишь, старик?
- Вы можете спускаться. Ваше дыхание открыто.
- Что? Вот так просто?
- Да.
- А заклятия… - моряк неуверенно посмотрел на спокойную гладь моря.
- У вас немного времени. Если не успеете, придётся ждать следующего полудня. Чего ты ждёшь?
- Но…
- Просто ступай и проверь, - мне стоило труда сдержать раздражение от этого невежды.

И я наблюдаю, как эти недоверчивые глупцы смотрят друг на друга и не решаются опробовать мой дар. От меня не укрылось, как капитан дал тайный знак своим верным товарищам, и те подхватили одного из новичков, и швырнули его в воду.

Плеск солёных брызг. Он даже не успел вскрикнуть.
Тишина. Они ждут чуда. Да, будет так…

- Астифир, ты видишь этого дохляка? – капитан подзывает матроса.
- Нет, господин.
- Забери тебя Зебуб и все его демоны! Колдун!?

Да, будет так…

- Капита-а-ан! Он не утонул! Смотрите!

И над волнами показалась голова человека. Этот глупый смертный улыбался и смотрел с презрением на товарищей. Медленно и даже вальяжно подплывая обратно к кораблю, мужчина подгребал одной рукой, во второй он держал какой-то блестящий предмет.
Золото. Большая чаша из чистого золота. Блеск её на солнце ослепляет и туманит разум этих ничтожеств. Жадность доселе подвластная их страху перед смертью, теперь вырвалась наружу. Они смеются и хищно цокают языками, выражая восхищение богатому улову.

Ему помогают подняться. А капитан вырывает из рук моряка чашу.

- Ты видел сокровища?

- Да, там горы драгоценностей! Город давно под водой, по его улицам гуляют рыбы и каракатицы. Его жители обратились в камень.

Обратились в камень. Да, последняя попытка спастись от смерти. Они надеялись, что магия позволит переждать гнев Матери. Что море отступит. Но оно пришло навсегда, и заклятие держит их в плену у смерти. Там, где они были в день обращения. Там, где я навещаю их, когда приходит срок принести новую жертву.

- Ахаха! Колдун, ты не обманул нас, что же… и мы выполним свою часть уговора. Готовьте сети, псы. Я хочу забрать столько золота, сколько уместится на нашей галере!

И вот, осмелевшие и алчные, они прыгают в море. Снова и снова направляясь ко дну обмотанные верёвками и сетями, чтобы там, как гнилые стервятники, обирать богатства моего города.

- Колдун? Почему ты улыбаешься?
- Вы поднимаете крохи… Там, на площади, где каменные статуи сгрудились толпой, в самом центре стоит золотой алтарь. Кто прикоснётся – обретает бессмертие.
- Что? Ты в своём уме?
- Ты можешь и дальше выгребать своё золото, фенеху. Будь богатым, умри от старости.

О, да… Знакомый блеск в глазах. Вы никогда не изменитесь, дикари. Прыгайте все. Прыгайте в море за бессмертием.
И они, словно безумные, бросают сети и золото и все до одного устремляются вниз. Торопятся оказаться первыми у заветного алтаря.
Пора.
Я поднимаю глаза и смотрю в лицо нашему Отцу. А Небо смотрит и улыбается в ответ. И вместе мы устремляем взоры на гладкое тело Матери, той, что поглотила Атлантиду.

- Прими мою жертву, сохрани сон детей своих, Великая Матерь. Не дай заклятью камня окончится и погубить их, покуда не пришёл час вернуться нам в этот мир. Смилуйся.

Пурпурные пятна крови медленно вспыхивают в прозрачной толще воды. Словно всполохи праздничных огней. Но скоро течение подхватывает и уносит их в сторону.

Пора возвращаться.[/FONT]
 

dimax

Модератор
Награды
6
Мой дядя Слава, бывший охотник с многолетним стажем. А нынче вегетарианец и чуть ли не самый ярый защитник животных. Он не очень любит рассказывать эту историю, но я поделюсь вместо него. Расскажу, как однажды он не смог нажать на курок.

У нас в Сибири леса богатые разной живностью. Как зимой так и летом. Встретить можно почти любое животное из средней полосы. Олени, лоси, зайцы, волки, медведи. Всё есть.

Охотников тоже хватает. Есть специальные клубы, сообщества, а так же просто компании друзей, которые своим костяком катаются на отстрел. Как правило, такие люди могут часами рассказывать басни об огромных медведях и лосях, размер рогов которых, аж несколько метров.

Дядя Слава был именно таким. Стоило ему чуть выпить, как он начинал травить бесконечные байки о своих приключениях. Сражении с медведем при помощи ножа, убийстве двух уток одним выстрелом и так далее.

Но однажды вернулся он с охоты с пустыми руками, без оружия и без настроения. Тётя Нина, жена его, даже переживать начала. Ни на какие вопросы её муж не отвечал.

В итоге уже со слов друзей выяснилось следующее…

Дядя Слава медведицу подстрелил. Не добил, так поранил. Та в ярость не впала, просто побрела в лес. Он пошел за ней, и метров через десять медвежата её выскочили, крошечные совсем…
Все замерли в шоке. Как, откуда они?! Не сезон же!

Медведица детей своих схватила лапами, к себе прижала и укрыла их собой от выстрела. Так и сидела, истекая кровью и глядя дяде моему в глаза.

Тут то у него и переклинило что-то в голове…

— Ребята… — обратился он к друзьям – Что ж я натворил то а?! Что ж мы творим… ребята… Уберите оружие.

Начал за ружья хватать, опускать стволы к земле.

— Не надо ребят, не надо стрелять – как в бреду говорил, у самого слезы на глазах.

Потом ружье бросил, побежал к машине, егеря искать или врача. Через пару часов привез. Егерь в шоке был от такого поворота дел. Просил друзей успокоить дядю моего и добить медведицу. Но тот еще больше шумел.

Медведица упала уже без сознания, от потери крови. Просил друзей помочь её в кузов закинуть, к врачу увезти. Понятно было, что человек уже не соображает, что делает.

Как медведица дышать перестала, он сел на землю, выпил залпом полбутылки водки. Посидел, вскочил, схватил медвежат маленьких, закинул на заднее сиденье и попросил друга трезвого до питомника подкинуть.

Друзья увидели, что спорить бесполезно, не в себе человек. Выполнили просьбу его. В питомник по тихому медвежат подбросили, и уехали.

С того дня дядя Слава мясо есть перестал, наотрез отказывается. Даже запах на дух не переносит. Ну и про охоту ни слова больше.
 
Последнее редактирование:

dimax

Модератор
Награды
6
Начало этого вечера создавало впечатление, что он будет подобен каждому из огромного множества вечеров, характерных для конца осени. Как только бледное солнце скрылось за верхушками высоток, на улицы города опустились сумерки, приведшие за собой ветер, стремительный, пробирающий до костей и отзывающийся дрожью в теле, и туман, выглядевший, как сгустившаяся и покрывшаяся белым порошком темнота сумерек. Где-то туман был более густым, где-то – менее, но он неизменно блестел и светился в свете фонарей, неоновых вывесок и автомобильных фар.

Но гораздо уютнее было в небольшом местном кафе. Оно привлекало в такую промозглую и сырую погоду своей теплотой (даже жаром) и целым букетом приятных запахов: от благоухания душистых цветов и свежих фруктов до аромата натурального кофе. Ещё кафе было тихим – если не брать в расчёт едва слышную классическую музыку, льющуюся из колонок у барной стойки, – и безлюдным, что неудивительно в подобный-то неприветливый и близящийся к ночи час.

Перечень всех этих причин сделал скромное кафе с помпезным названием «Czarine Caterine» самым необходимым для Клариссы местом. Девушка в свитере цвета бордо и зрачками почти такого же оттенка часто посиживала в кафе ночи напролёт, выбирая наиболее спокойные столики в углах, а чаще всего – у огромной витрины во всю стену, открывающей вид на ночной город, хоть и занесённый (словно снегом) белым туманом, но всё равно - прекрасный.

Этим вечером Кларисса сидела как раз-таки у витрины, но знакомый вид уже не привлекал внимания. Взгляд глаз, настолько умилительно-больших, насколько и серьёзно-внимательных, занимала лишь книга – крупный томик в твёрдом переплёте, пахнущий приятной затхлостью библиотеки и чем-то таинственно-незнакомым (вечным запахом любой интересной книги).

Кларисса в сотый раз рассматривала обложку и пока не торопилась раскрывать сам томик, дабы отыскать закладку и начало новой главы. Ведь магия чтения не произойдёт, и переход в иной мир не совершиться полностью, если обложка не будет должным образом рассмотрена. На прямоугольнике с закруглёнными краями и острыми углами был изображён мужчина – статный до невозможности, с длинными волосами цвета вороного крыла, мраморной кожей, выразительными непередаваемой красоты глазами, в цилиндре и фраке. Силуэт его ласкали лучи алой луны, разместившейся на заднем фоне – прямо посреди беззвёздного чёрного неба. У верхнего края крупным готическим шрифтом (буквы были, конечно, красными, но тёмными, чтоб выделяться на общем фоне) было выведено «БРЭМ СТОКЕР», а у нижнего – нежно любимое «ДРАКУЛА». Кларисса вздрогнула, то ли от восторга, то ли от возбуждения, и распахнула книгу.

И утонула.
Время проносилось одним мгновением, пока девушка проживала жизни бедных смертных, которым не посчастливилось повстречать на своём пути лорда тёмной ночи, повелителя людских судеб и крови, струящейся в чужих жилах. Но самое странное: они не волновали Клариссу совсем, лишь сам Дракула, только сам граф будоражил её воображение. Каждое его слово, каждое движение и действие, даже непроизвольное и, казалось бы, ничего не значащeе, не ускользало от внимания девушки, намертво укоренялось в памяти и оставляло в сердце лишь восторг.

Дракула был мужественен, велик, предусмотрителен и безмерно, всепоглощающе жесток и коварен. Но не подло – он никогда не действовал подло, даже не оставлял на это намёка, – он был прям. Но сколько ума и могущества было в этой простой прямоте, насколько унизительно бессильны оказывались люди, пытающиеся ему противостоять. Лишь нелепая случайность, глупая воля судьбы предоставила им возможность занести оружие повыше и проткнуть Дракулу наскво...
Нет! Этого не может произойти! Даже в мыслях – самых мимолётных и неосторожных!

Кларисса не знала конца этого романа, почти не помнила второй половины. Но первая, пропитанная харизмой бессмертного (в прямом и переносном смысле) графа запомнилась ей, кажется, навсегда. По крайней мере, девушка помнила её в совершенстве, но бежать глазами по строкам всё же доставляло ей гораздо больше удовольствия, чем предаваться пустым грёзам. Так она хотя бы не могла упустить абсолютно ничего, и не было необходимости добавлять что-то от себя, что Клариссе казалось преступлением, ведь для неё во всём мире не было ничего совершеннее этого романа.
Взгляд девушки нёсся по знакомым чёрным печатным буквам.

... приветствовал меня изысканным жестом правой рукой и сказал мне на прекрасном английском языке, но с иностранным акцентом:
— Добро пожаловать в мой дом! Войдите в него свободно и по доброй воле.
Он не сделал ни одного движения, чтобы пойти мне навстречу, а стоял неподвижно, как статуя, будто жест приветствия превратил его в камень; но не успел я переступить порог, как он сделал движение вперед и, протянув мне руку, сжал мою ладонь с такой силой, что заставил меня содрогнуться — его рука была холодна, как лед и напоминала скорее руку мертвеца, нежели живого человека. Он снова сказал:
— Добро пожаловать в мой дом! Входите смело, идите без страха и оставьте нам здесь что-нибудь из принесенного вами счастья.
Сила его руки была настолько похожа на ту, которую я заметил у кучера, лица которого я так и не разглядел, что меня одолело сомнение, не одно ли и то же лицо — кучер и господин, с которым я в данный момент разговариваю; чтобы рассеять сомнения, я спросил:


— Тут свободно?

Так резко выдернутая из сладких объятий воображения Кларисса вздрогнула ещё сильнее и заметнее, чем при открытии любимой книги. Она с трудом оторвала взгляд от гладких, чуть пожелтевших страниц и обратила внимание на молодого человека, что стоял напротив неё, оперевшись руками на спинку стула. Облик парня разительно отличался от уже сформированного ею идеала мужчины, но был всё же приятен: взъерошенные русые волосы, загорелое смазливое лицо и ярко-голубые глаза.

Прежде чем Кларисса успела хоть что-то предпринять, парень воскликнул:
— Mein Gott! — и расплылся в ослепительной улыбке. — Я больше всего не хотел вас пугать, лишь поинтересоваться, свободен ли столик такой прекрасной особы?

Любые грубые слова застряли у Клариссы в горле, и она решила кивнуть. А когда парень, заметив обложку её книги, проговорил: «О, энциклопедия по взаимодействию с nosferatu, очень интересно», решение было принято окончательно.
— Я Кларисса. Садитесь, если желаете.
— Конечно, желаю. Я Абрахам, — проговорил он, усаживаясь за столик. — Довольно сложное и странное имя, признаю. И предпочитаю, чтоб вы звали меня Брам.
— Не могу нарушить ваши предпочтения, — Кларисса улыбнулась нежданной находке – ей завладел азарт, захотелось сыграть ту самую роль, что была уже давно закреплена в её подсознании (тем более, что нежданного знакомого девушки звали так же, как и ненавистного и неутомимого охотника – Ван Хелсинга). — Итак, Брам, вы что-то имеете против вампиров?
— Невозможно! — парень притворно возмутился. — Против вампиров – ничего. Крайне миловидные создания. А вот великий граф заставляет меня испытывать – в первую очередь – тоску.
— Даже так? Почему же, позвольте узнать?
— Позволю. И очень охотно. Ведь более напыщенного, самоуверенного – даже больше скажу – самодовольного существа мне ещё не доводилось видеть никогда. С каким усердием Дракула выставляет напоказ своё величие, с таким же – даже большим – пожинает плоды фальшивости и смехотворности этого действа.

Кровь Клариссы мигом взбурлила, сердце застучало сильнее, даже пот прошиб, хоть жарче в кафе совсем не стало. Девушка лишь могла надеяться, что поселившееся у неё внутри раздражение не изменило её внешний облик. Ещё Клариссе показалось, что Брам понял её игру и затеял свою. Она думала, перебирала в голове смешавшееся в кучу огромное множество ответов, призванных осадить юного критика, а парень всё продолжал:
— Удивительно, но при всём обилии захватывающих событий сам граф скучен до невозможности. Он приторен и банален. Прав был учёный Ван Хелсинг, рассуждавший о детском разуме этого типа. Ведь все убийцы, в сущности, внутренне – всего лишь дети, то есть они ещё не осознали смерть. Осознание её – это и есть черта, отличающая взрослого от ребёнка. Разве, по-настоящему осознав смерть, человек захочет пустить её в свою душу и стать её псом, то есть убийцей?
— О, ну позвольте! — Кларисса шумно выдохнула. — Его деяния обоснованы не только злодейством натуры, но и дикой жаждой. Как можно её утолить, не убивая при этом?
— Дичайше просто – не выпивать людей досуха. Тем более, когда это всего лишь молодые девушки и дети. А знаете, почему великий Дракула никогда не нападал на сильных мужчин? Обычная трусость.

Кларисса задышала часто. Она физически почувствовала огонь, разлившийся по ее лицу. В особенности, у век и верхней челюсти. С девушкой бесконтрольно происходили нежелательные изменения. Она прокричала:
— Как вы смеете?!

Но парень лишь улыбнулся и проговорил торопливо, будто заученный заранее текст:
— Смею. Я смею заявить, что граф Дракула – самый величайший в мире. Величайший трус! Ведь зло, абсолютно любое зло – это лишь комок лжи и страха, и чтобы победить его иногда нужны только вера и храбрость. Для примера: самые отъявленные убийцы корчатся и извиваются, плачутся и бьются в отчаянии, когда за ними является правосудие. Именно так, бесчестно и низко, nosferatu и погиб. С ножом в сердце он рассыпался прахом в лучах восходящего солнца. Вы ведь дошли до этого момента? Вы насладились им сполна?

И Кларисса не выдержала. Глаза её вспыхнули алым – теперь они казались куда более яркими, чем свитер, хоть только что было наоборот, – зрачки стали подобны кошачьим. Зубы в один миг превратились в клыки, ногти на руках удлинились и окаменели. Кларисса закричала, и крик, вырвавшийся из её ужасных уст, походил сначала на вой, а чуть позже – на рык дикого зверя:
— Не позволю! НИКОГДА НЕ СМОГУ РАЗРЕШИСЬ ОСКОРБЛЯТЬ ПАМЯТЬ ВЕЛИКОГО ПЕРВОРОДНОГО!
— Ну конечно, я и не ждал другого, — выплюнул Брам, прежде, чем отскочить и, сорвав с пояса флакон, плеснуть высвободившемуся из прекрасной девушки чудовищу его содержимое прямо в лицо.

Клариссу отбросило, будто бы в неё врезалась нагруженная под завязку фура. Лицо её вскоре начало тлеть, как от огня или серной кислоты. Но это не было ни то, ни другое.
— Свя-ята-ая-я-я-я во-а-ада-а-а-а-а-а... — протянул монстр едва послушными губами.
Глаза её лопнули и теперь стекали по полуизъеденным щекам. Длинные волосы клоками падали на пол. А мощная крепкая челюсть пошла сетями мелких трещин.
— Я-а-а вы-ыпью-ю всю-ю тво-ою-ю кро-о-о-о-овь!!! — оно ещё пробовало размахивать длинными когтистыми лапами, но дело уже было закончено.

Абрахам Ван Хелсинг подошёл почти вплотную к вампирше – порождению древнего зла – и воткнул каким-то чудом возникший в руке кинжал чудовищу прямо в сердце. Существо, что когда-то было прелестной девушкой Клариссой, заорало тысячей голосов – даже скорее тысячей голосов в каждой из многих тысяч глоток – и в одно короткое мгновение обратилась горстью вонючего праха.

Брам спрятал кинжал в рукав.
— Господи, вот дерьмо. Прав был дед — время идёт, а эти старомодные твари не меняются. Как застряли в своём возвышенном и приторно-благородном девятнадцатом веке, так там и остались даже столетия спустя. Ну ничeго, недолго осталось, человечество ещё отпразднует вашу гибель. Рассвет уже скоро.
Парень бросил пачку долларов на стол и неспешно удалился. И правда, в огромной витрине во всю стену вид туманного ночного города сменился частоколом из сверкающих в лучах золотого солнца многоэтажек.

Наступал день. Чистый, молодой и свободный от ужасов давно минувшего времени.
 
Сверху