1
  1. Ограничение по количеству пользователей для повторного изменения репутации убрано.
    Скрыть объявление
  2. Каталог ослика не обновляется.
    Все обновления вы можете найти в соответствующих разделах Аниме, Кино, программы, мультфильмы, и все остальное

Обсуждение Конкурентная экономическая борьба между странами

Тема в разделе "Экономика и предпринимательство", создана пользователем Stirik, 31 июл 2017.

  1. Необходимость экономической борьбы возникает из диктата стран с сильной экономикой.
    Каковы перспективы в этом противостоянии?
     
  2. Окончание:
    Энергетическая война.
    Часть 9. СНГ
    Думаете, я вообще решил «уйти в политику»? Вовсе нет, поскольку СНГ – это «Сургутнефтегаз». Про «политический» СНГ вспоминают все реже, а «геоэнергетический» СНГ по-прежнему живет и процветает.

    Впрочем, и о нем «большие» СМИ пишут очень немного, но это не от того, что писать не о чем, а от того, что такова вот воля исполнительных органов управления компании: «Чем меньше о нас говорят, тем спокойнее нам работать». Что такое «исполнительный орган СНГ»? Открываем устав и читаем: «Единоличным исполнительным органом управления Общества является генеральный директор». Простенько и коротенько. Как там у Людовика с порядковым номером 14 было? «Государство – это я»? Дело, если и было, давнее, а Владимир Леонидович Богданов – наш с вами современник. Генеральным директором СНГ он стал в 1984 году, и с той поры этот пост не покидал и не покидает, как ВИНК СНГ не покидает город Сургут. Единственная нефтяная компания постсоветской России, центральный офис которой никогда никуда «не уезжал».
    Владимир Леонидович настолько «любит» СМИ, что в 2013 году кто-то из журналистов, не выдержав, дал вот такое описание этого человека.

    [​IMG]

    Трудовой путь Богданова поразительно похож на этапы пути Вагита Алекперова, разве что названия географических пунктов другие. Родился в 1951 в селе Суерка Упоровского района Тюменской области. 1973 – закончил политех в Тюмени по специальности «горный инженер по бурению нефтяных и газовых скважин», и далее: помощник бурильщика, бурильщик, старший инженер, начальник смены, главный инженер, главный технолог, зам начальника управления, зам генерального директора. В общем, ни одного «прыжка» через ступеньку – карьера в режиме «бульдозера», буквоедское знание и понимание любой работы, необходимой нефтянику. Отличие от карьеры Алекперова только в одном: Богданов никогда не работал вне Тюменщины, никогда не испытывал желания стать «начальником союзного масштаба».

    Кто-то называет его «затворником», а вот сургутцы полагают настоящим патриотом своего края. Мало что изменилось и в наши дни: Владимир Леонидович все так же любит ездить на мотоцикле по родным краям, по деревне родителей, в которой все так же проводит свои отпуска – сено помочь убрать. Про него рассказывают много небылиц, хотя сочинять их не просто: маловато материала на «приличный компромат» во всем, что касается личной жизни.
    «Форбс» определяет его личное состояние в 2-3 миллиарда (сумма колеблется в зависимости от курса акций СНГ), а он – по меньшей мере до 2010 года – передвигался на работу пешком, поскольку жил в соседней девятиэтажке. Жена до выхода на пенсию трудилась инженером, приемная дочь преподает в средней школе. Ни тебе шикарных вилл в России и за границей, ни великосветских раутов, ни скандалов с длинноногими девицами, и даже на официальных приемах Богданов способен оттащить собеседника в тихий угол и «замучить» разговорами на производственные темы. Скучно, в общем – не Прохоров ни разу.

    Каким образом в 1993 Богданов сумел добиться получения «удельного» княжества, мало что известно. Разве что на ум приходит волшебное слово «тюменцы»: припомните имена Алекперова, Шафраника, Путилова. В указе 1403 из трех «изначальных» ВИНК была самой маленькой и скромной – всего один НПЗ в Киришах, что под Санкт-Петербургом в Ленинградской области (да, грешен я – очень мне нравится, что Санкт-Петербург остается «столицей» именно Ленинградской области), зато место уж географически очень выгодное, впритык к европейскому рынку сбыта. Сейчас мы «с придыханием» норовим произносить слово «Санкт-Петербург», а тогда, в 1992 году, никакими нынешними ассоциациями это слово из общего ряда не выделялось. Разве что скандальной популярностью Анатолия Собчака, который демонстрировал свои личные амбиции при любом удобном и не удобном случае.
    В 1993 Собчак, что называется, «вышел на тропу войны» с Богдановым. В Петербурге в сентябре 1994 года внезапно возникла ПТК – Петербургская Топливная Компания, учредителями которой стали весьма уважаемые городские организации – аэропорт Пулково, Балтийское морское пароходство, комитет по управлению городского имущества Петербурга и так далее. И вот президент ПТК Анатолий Собчак провозгласил, что передача СНГ топливной базы «Ручьи» и сети городских АЗС на баланс СНГ, предусмотренная указом ЕБНа 1403 … отменяется. СНГ был обвинен во всех городских топливных кризисах, а ПТК провозглашена спасительницей, да и просто замечательной организацией. Как и кого могла «спасать» ПТК, которая закупала бензины и дизель только на НПЗ Кириши, принадлежавшей СНГ, науке не известно, но такой вот была история бандитского Петербурга.
    Нет, я не оговорился – говоря об истории становления ПТК, мы оказываемся именно в нем – прославленном кинематографистами бандитском Петербурге. По сведениям газеты «Ведомости» вице-президентом и реальным совладельцем ПТК был Владимир Кумарин (Барсуков), еще двумя совладельцами – Александр Малышев и «скромный бизнесмен» Илья Трабер. Для тех, кто успел позабыть – речь о лидерах «тамбовской» группировки, «малышевцах» и об «Антикваре». Каким образом интересы этих авторитетов были переплетены с интересами питерской мэрии – история темная и запутанная, а для СНГ этот эпизод закончился расставанием и с «Ручьями», и с городскими АЗС.

    Проиграл ли Богданов или это было нечто иное? В начале 90-х словечко «бартер» было весьма популярно: рубль дешевел не по дням, а по часам, предприниматели норовили рассчитываться друг с другом встречными поставками товаров и взаимными услугами. К чему отнести факт того, что в 1994-1995 в Сургуте друг за другом ушли в мир иной с десяток воров в законе? Ну, вероятнее всего, с какими-то серьезными заболеваниями и случайным стечением обстоятельств. Так вот и получилось, что вокруг СНГ в Сургуте не осталось никаких посредников-прилипал – повезло. Причем везение было настолько случайным, неожиданным, что в 1996 году, когда «Менатеп» активно искал «под себя» ВИНК, климат города Сургута показался Михал Борисычу Ходорковскому исключительно вредным.

    Богданов – редкое по чистоте явление, олицетворяющее суть лихих 90-х. С одной стороны – вырвана в частную собственность немалая и перспективная часть общенародного состояния, жесткие расправы с любыми конкурентами. С другой – уже к моменту проведения залогового аукциона 1996 года в СНГ была создана система льгот для сотрудников – их больше 30 штук. За стаж, за ночную работу, за работу на морозе, за рационализацию, за работу по выходным и в праздники, за …, за … Льготы деньгами, пенсиями, жильем, пособиями для детей, дополнительными днями к отпускам… Есть название для такого явления? Капитализм с социалистическим нутром? Социализм с капиталистическим мурлом? В общем – целая поляна для фантазий.
    Фантазию частенько проявляют и журналисты крупных изданий. К примеру, несколько лет кряду Владимира Богданова называли «самым скрытым кадровым резервом» Путина, приписывая владельцу СНГ какой-то невероятно высокий уровень отношений с президентом России. Либеральная часть господ журналистов называла СНГ «тайным карманом» Путина, объявляя Владимира Владимировича «истинным владельцем» этой ВИНК. Откуда такие фантазии, на фоне которых даже выдумка «Гейдар Алиев – настоящий отец Вагита Алекперова» как-то так себе? Думаю, что причин сразу две, и обе они проистекают из особенностей характера Богданова. В мире «нефтянки» за ним прочно закрепилась кличка «Кулачок», поскольку Владимир Богданов придерживался и придерживается крайне жестких принципов. “Мы никогда и ничего не просили у государства, кроме нормальных законов, и ни просить, ни выторговывать особых условий для себя не намерены впредь” – цитата из одного крайне немногочисленных его интервью.

    “У “Сургутнефтегаза” выручка от экспорта самая высокая. Потому что “Сургутнефтегаз” никогда не имел на Западе каких-нибудь подставных структур, как это делают другие, кто сами себе нефть продают. Мы никогда не использовали трансферных схем» – еще одна цитата, из интервью российскому изданию «Форбс».
    И это – не самореклама, СНГ действительно аккуратно платил все налоги задолго до прихода Сердюкова, что и позволило СНГ аккумулировать остатки денежных средств на собственных счетах. Одно из следствий такого консерватизма – то, что кризис 1998 года СНГ практически «не заметила». СНГ – единственная нефтяная компания России, которая никогда не участвовала в слияниях и поглощениях, но при этом стабильно наращивала и наращивала добычу. СНГ – единственная нефтяная компания России, которая никогда не снижала уровень добычи нефти. Даже у Алекперова был спад добычи в 1993-1995, а вот у Богданова – ни разу. Никаких бешеных рывков или невероятных провалов – небольшими шагами, но только вперед и вперед. Богданову просто не стоит мешать – и все будет в порядке.

    Богданов совершенно наплевательски относится к потребностям СМИ вываливать на-горА сенсации, скандалы, расследования, он никогда не предпринимал никаких усилий для создания положительного собственного «реноме». Собственно, каким он был при «той» власти, таким и остается: резкий, бескомпромиссный, способный покрыть в три этажа подчиненных в случае каких-то «грехов» с их стороны, умеющий работать с полной самоотдачей и мало обращающий внимание на собственный внешний вид. Он ведь был не типичным «красным директором» – никакого пресловутого «блата», партийной карьеры, он прошагал все ступени лестницы, начиная с помощника бурильщика. Кто такой «помощник бурильщика» и что он делает на нефтяных приисках? Как это может повлиять на характер человека?
    Очевиднее становится и то, что Богданов именно сам прекратил собственный поход во власть: поработав депутатом ВС РСФСР от Тюменского избирательного округа после выборов 1990 года, больше Владимир Леонидович ни в одних федеральных выборах не участвовал. Ну, вот не тот у него характер, чтобы участвовать в кулуарных интригах и в борьбе негласных группировок. В конце концов, можно как угодно относиться к утверждению, что свою империю Владимир Богданов строил без политического влияния — исключительно из соображений экономической целесообразности. Самое главное, что Богданов всеми своими успехами в бизнесе продемонстрировал то, что ему чужд и абсолютно не свойствен авантюризм. Люди с таким «дефектом» редко идут в политику. У них слишком развит инстинкт самосохранения. Хотя нужно признаться, что в российской политике не хватает именно таких прагматиков. Владимир Богданов сильно напоминает, пожалуй, американских передовиков капиталистического производства XVIII-XIX веков. Особенно он похож на первого Рокфеллера и старшего Форда.

    И все так же при нем три его заповеди: денег в долг не брать, средства не распылять и иметь все свое. Деньги на счетах компании (рекордная отметка – 30 млрд долларов) используются для участия в аукционах и торгах за новые месторождения, для участия в инвестиционных проектах, для активно продолжающихся в компании НИОКР по самым разным направлениям нефте- и газодобычи.
    Как и в случае с Лукойлом и Вагитом Алекперовым, про Владимира Богданова можно задать вопрос, звучащий чисто риторически: мог человек с таким вот характером допустить даже намек на то, что контроль над доставшейся ему ВИНК может перейти к другим людям? Ответ, согласитесь, очевиден.
     
    #41 Stirik, 25 ноя 2017
    Последнее редактирование: 26 ноя 2017
  3. Поскольку на нефтяном рынке не действуют запреты ВТО, то можно использовать механизмы демпинга и картельных сговоров как способы манипуляции рынком. В результате в нефтяном сегменте глобальной экономики классический рынок «работает неправильно»
    И нефтяники-профессионалы, и эксперты отрасли всё чаще и тревожнее заявляют, что в мировой нефтяной отрасли — в том числе в ценообразовании на нефтяном рынке, — царит нарастающий хаос.
    Импортеры и потребители нефти низким ценам, разумеется, рады. А вот для производителей нефти обрушение мировых цен, конечно, событие очень болезненное. И, казалось бы, именно низкая цена на нефть должна беспокоить этих производителей больше всего. Однако это не вполне так. Если не все производители нефти, то, по крайней мере, их большинство больше всего обеспокоено не столько даже этой самой низкой ценой, а крайней нестабильностью цены. Тем, что в экономике именуется «волатильностью».

    Если бы цена на нефть была устойчиво низкой (например, те 45 долларов за баррель сорта BRENT, до которых она порой падает в условиях волатильности), то было бы ясно, что такие-то и такие-то проекты прибыльны (рентабельны), а такие-то и такие-то убыточны. Но колебания цены, пусть даже в диапазоне от 45 до 53 долларов за баррель, для огромного числа долгосрочных проектов делают прогноз рентабельности невозможным. И это оказывает на отрасль сокрушительное воздействие.
    Потому что в условиях мирового кризиса, результатом которого стало весьма существенное снижение прибыльности большинства энергоемких производств, даже такие, не очень масштабные, хаотичные и непредсказуемые нефтяные ценовые «прыжки», наблюдаемые в последние месяцы, не позволяют планировать ключевые производственные программы.
    Бурить новые скважины или не бурить? Запускать проект расширения нефтеперерабатывающего завода или не запускать? Начинать производство новых «солнечных» панелей для «домашней» энергетики — или же не начинать, поскольку на них может просто не оказаться спроса на рынках?

    Хаос на нефтяном рынке ставит подобные вопросы перед многими. И, значит, создает потребность понять его причину.
    Однако у любого хаоса, как правило, не бывает одной-единственной ясной причины — причин всегда множество. Соответственно, есть и множество переплетающихся причинно-следственных связей. Кроме того, у большинства процессов развития того хаоса, который я обсуждаю, — очевидным образом не имеющего отношения к тому, что синергетики именуют «самоорганизующимся хаосом», — бывают вполне конкретные и заинтересованные хозяева.
    Для России, в экономике которой экспорт нефти и экспортные валютные доходы по-прежнему играют очень большую (прямо скажем, слишком большую) роль, проблемы нефтяного рынка и хаоса на нем относятся к разряду жизненно важных.
    Потому попробуем повнимательнее присмотреться и к причинам этого хаоса, и к вероятным хозяевам этих причин.
    Почему произошло обрушение цен на нефтяном рынке? И почему эти цены регулярно «прыгают» то вверх, то вниз? Что это за хаос?

    В мировой (в том числе, профессиональной) прессе на этот счет есть несколько основных объяснений.
    Чаще всего сегодняшний «нефтяной хаос» рассматривают в рамках классической теории равновесия в системе «рыночное предложение — рыночный спрос» (в данном случае «добыча — потребление»). Мол, идет глобальный кризис, происходит падение потребления и спроса, а американская «сланцевая революция» нарастила мировую добычу нефти, да и все остальные мировые нефтедобывающие субъекты не хотят терять свои прибыли от экспорта.
    В результате, мол, налицо рыночное неравновесие — превышение предложения над спросом. Которое не только обрушивает цены, но и самим фактом неравновесия заодно всё время «нервирует» рыночных игроков. Смотрите, мол, как реагирует нефтяной рынок на рост или сокращение стратегических запасов нефти в США, данные о которых еженедельно публикует Американский институт нефти...

    Тогда весь анализ проблемы сводится к тому, как спрогнозировать динамику предложения и динамику спроса.
    Будет ли при низких ценах на нефть «выдыхаться» американская «сланцевая революция», которая в основном и нарушила долгосрочный баланс предложения и спроса на нефтяном рынке, потянув вниз цены, — или же не будет?
    Когда и с какими объемами нефтедобычи на глобальный рынок после снятия санкций может вернуться Иран, и насколько он может усилить неравновесие?
    Как долго способны удерживать нынешние масштабы добычи и экспорта нефти Саудовская Аравия и Россия?
    Сохранит ли Китай в условиях кризиса высокие темпы роста потребления нефти или не сохранит?
    Являются ли долгосрочными кризисные процессы и сокращение спроса на нефть в крупных развивающихся странах? Готова ли наращивать потребление нефти Европа, заявляющая о начале выхода из кризиса? И так далее.

    А вопрос о неких субъектах рынка, которые, мол, целенаправленно устраивают на нем кризисные «безобразия», — в рамках такого подхода ставить бессмысленно. Потому что, мол, так работает — иногда неизбежно приводя к кризисам — Его Величество Рынок.
    Действует ли эта классическая «рыночная» причина в качестве одного из факторов обрушения цен и «нервного» поведения нефтяного рынка? Безусловно, действует. Но наверняка есть и другие причины. Какие?
    Многие аналитики описанием и прогнозом классических рыночных равновесий не ограничиваются. Они в своих публикациях пытаются рассмотреть хаос на рынке нефти как «среду особой рыночной конкуренции». Почему особой? Потому что в мировой «нефтянке» (в отличие от большинства сфер современного глобального товарного рынка!) не действуют жесткие правила Всемирной торговой организации, ВТО.

    Какие выводы делают авторы рассуждений об «особости» нефтяного рынка? Они пишут, что, мол, ни на каких глобальных товарных рынках официальных картелей уже давно нет, их запретили и «изжили», а в мировой «нефтянке» картель живет, здравствует и поставляет на рынки около трети мировой нефти, оказывая решающее влияние на цены. И называется этот картель — Организация стран-экспортеров нефти, ОПЕК.

    Мол, ОПЕК, которая при ее создании крупнейшими странами-нефтедобытчиками в 1960 г. объявила одной из своих главных целей регулирование добычи для обеспечения стабильности нефтяных цен, сейчас эту свою функцию исполнять отказалась. А поскольку на нефтяном рынке не действуют запреты ВТО, то можно использовать механизмы демпинга и картельных сговоров как способы манипуляции рынком, чем члены ОПЕК и занимаются. В результате в нефтяном сегменте глобальной экономики классический рынок «работает неправильно».

    Авторы таких рассуждений пишут, что Саудовская Аравия — фактический «хозяин» ОПЕК, способный в считанные дни увеличивать либо снижать поток своей нефти на мировые рынки, — поставила необъявленной целью вытеснение с глобального рынка своих главных конкурентов, в том числе новоявленных американских «сланцевиков», при помощи демпингового обрушения цен на нефть до уровня ниже рентабельности добычи для большинства этих конкурентов. Отсюда, мол, и нынешние мировые ценовые нефтяные «безобразия».
    Сторонники этого аналитического подхода заявляют, что фактически в мире развертывается ценовая война за нефтяные рынки. А далее обсуждается, прежде всего, вопрос о том, против кого направлено главное острие нынешней демпинговой ценовой войны.
    Кто-то пишет, что война идет против американцев с их сланцевыми разработками и канадцев с их нефтяными песками. Кто-то — что против Венесуэлы, обладателя самых больших в мире запасов нефти в бассейне реки Ориноко, но с высокой себестоимостью добычи. Кто-то считает, что демпинг направлен против России — с ее новой, «слишком независимой» международной политикой, но одновременно со слишком высокой зависимостью экономики от нефтеэкспортных доходов.

    Далее, нередко высказывается гипотеза о том, что Саудовская Аравия затеяла нынешнюю демпинговую нефтяную войну по негласной договоренности с Китаем. Которому для поддержки его (по-прежнему очень высоких) темпов экономического роста требуется много нефти, но именно дешевой нефти.
    Наконец, существует и гипотеза о том, что та же Саудовская Аравия затеяла эту войну по согласованию с дружественными себе (?) США против враждебных (?) США России, Венесуэлы и Ирана.
    И так далее.

    Одновременно сторонники данного аналитического подхода обсуждают и то, какие у конкурентов Саудовской Аравии есть возможности снижения себестоимости нефти, чтобы выдержать давление демпинга стран ОПЕК, добывающих очень дешевую нефть, и сохранить рентабельность своей добычи. Обсуждается и то, какие страны ОПЕК (обычно речь, опять-таки, идет о главном экспортере — Саудовской Аравии) и как долго могут поддерживать демпинговую ценовую политику вытеснения с рынка конкурентов без тяжелых последствий для собственной финансовой, бюджетной, общеэкономической и социально-политической устойчивости.
    Есть ли рациональное зерно в объяснениях нынешнего «нефтяного хаоса» спецификой данного сегмента глобального рынка? Наверняка есть.
    Кроме перечисленного, в прессе встречается (хотя и редко) еще один подход к проблеме «нефтяного хаоса». В рамках этого подхода ключевым фактором управления хаосом называют финансовые спекуляции на рынке так называемой «виртуальной нефти». То есть торговлю деривативами — обязательствами купить в оговоренном будущем определенное количество нефти.

    Это и деривативы первичные (сроком до 6 лет) — так называемые фьючерсы и опционы, и новые — вторичные или даже третичные деривативы. То есть ценные бумаги, созданные на основе смешанных пакетов нефтяных, продовольственных, металлургических и т. д. фьючерсов и опционов. А поскольку объем мирового рынка спекуляций «виртуальной нефтью» давно превышает объемы добычи и потребления реальной, «физической» нефти, спекуляции не могут не оказывать давления на цены. Значит, этот фактор «хаотизации» нефтяных рынков тоже нельзя не принимать во внимание.
    Так какие же факторы и в какой мере оказывают нынешнее (признаем, очень болезненное для России) хаотизирующее влияние на глобальный нефтяной рынок? И что из этого следует?
    Давайте разбираться...
     
  4. Продолжение:
    Трейдинговые компании, которые контролируют огромные объемы реальной, физической нефти, в очень существенной степени влияют на предложение и цены на глобальном нефтяном рынке

    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть II

    Что происходит с нефтяным предложением и спросом?
    Если внимательно посмотреть на обобщенные данные статистики производства и потребления нефти в последние годы, картина выглядит следующим образом.
    Мировая добыча нефти, в кризисе 2008 года снизившаяся с 86 млн баррелей в день до 83 млн баррелей в день, далее практически непрерывно растет в среднем за год на 1,3–1,5 млн баррелей в день. И в нынешнем году достигла примерно 93 млн баррелей в день.
    При этом статистика потребления нефти за этот же период показывает (и по данным Международного энергетического агентства, и по данным авторитетных экспертных групп из Бритиш Петролеум, Томсон-Рейтерс и др.), что мировое производство и потребление нефти довольно точно (с максимальными кратковременными «отскоками» не более чем на 1,5–3 млн баррелей в день) друг с другом совпадают.

    Почему это так происходит — вполне понятно.
    Дело в том, что основная часть мировой добычи нефти (это в первую очередь касается поставок по трубопроводам) оговорена более или менее долгосрочными контрактами на продажу, заключенными еще до того, как нефть добыта. За нарушение таких контрактов грозят серьезные санкции. Поэтому производители добывают примерно столько нефти, сколько законтрактовано, и накапливают сравнительно небольшие резервные избытки в своем резервуарном парке или даже (как правило, ненадолго) в специально для этого зафрахтованных танкерах.

    Остальная нефть — это добыча для так называемых «спотовых» прямых поставок. В том числе, неизвестным заранее покупателям на нефтяных биржах в Роттердаме, Сингапуре и других регионах мира по неизвестной заранее цене. Здесь правила такие: выяснил, где есть дополнительный спрос, пригнал танкер — и выставил на продажу. Если, например, по причинам неожиданного повышения спроса в каком-либо регионе мира возникает дефицит нефти определенного сорта (то есть, состава и качества), — спотовые продавцы уже наготове. И оперативно направляют на соответствующую региональную биржу танкеры для покрытия возникшего дополнительного спроса.

    Однако в этой картине глобального рынка реальной, физической нефти есть важные и редко обсуждаемые нюансы.
    Первый важный нюанс состоит в том, что напрямую продает свою нефть потребителям только часть производителей. Как правило, это крупные и крупнейшие нефтяные компании. Остальная нефть, добытая различными компаниями (как крупными, так и средними и мелкими), сначала продается торговым посредникам рынка — трейдерам.
    Главная причина необходимости посредников состоит в том, что сегодняшний рынок — почти любой товарный рынок — это сложная и затратная система. Особенно это касается такого непростого (пожароопасного и крупнотоннажного) товара, как нефть. Которую нужно где-то хранить, на чем-то перевозить, смешивать до нужной сортности (об этом — ниже), оберегать, страховать от потерь, распределять по потребителям и так далее.

    Все эти «заботы» и берут на себя (вместе с торговой прибылью, маржой) нефтяные трейдеры. И если крупнейшие производители — нефтяные транснациональные компании уровня «Экссон-Мобил», «Бритиш Петролеум» или «Петрочайна» — создают и используют свои собственные трейдинговые подразделения, то более мелким компаниям эта дополнительная нагрузка «непрофильной» деятельностью чаще всего просто «не по карману». Они продают свою нефть трейдерам.
    И в результате трейдинговые компании, которые контролируют огромные объемы реальной физической нефти, в очень существенной степени влияют на предложение и цены на глобальном нефтяном рынке. Как именно влияют — рассмотрим чуть позже.
    Второй важный нюанс глобального нефтяного рынка состоит в том, что сырая нефть в промышленности почти нигде не используется. Для ее превращения в потребляемый рыночный товар нефть перерабатывают в различные нефтепродукты — от бензина, керосина и дизельного топлива до сложных химических продуктов, масел, гудрона и т. д.

    Полноценная качественная переработка нефти — это очень сложный многоступенчатый технологический процесс. Занимаются этим нефтеперерабатывающие заводы (НПЗ), которые практически всегда «настроены» на определенный, причем достаточно узкий, диапазон сортов нефти.
    Однако нефть, добываемая на разных месторождениях в разных регионах мира, — очень разная. Бывает нефть с высоким содержанием легких фракций (по составу — почти чистый бензин). Бывает нефть, в значительной части состоящая из жидких углеводородов типа бутана (и более тяжелых), которые называют газовым конденсатом. Бывает нефть с высоким содержанием тяжелых (битумных) фракций. Бывает нефть с низким содержанием серы и с высоким содержанием серы. И так далее. Потому каждый тип нефти требует от НПЗ специфического набора технологий переработки.
    По этой причине в мировой торговле нефтью уже давно сложилась практика разделения нефти на некоторые так называемые эталонные, или «маркерные» сорта, для которых определен конкретный набор свойств по плотности, вязкости, содержанию серы и т. д.

    Таковы, в частности, маркерные сорта американской нефти West Texas Intermediate (WTI), нефти европейских североморских месторождений Brent Crude (BRENT), ближневосточной нефти Dubai Crude и Arab Light, российской нефти Urals и Siberian Light, и т. д.
    НПЗ во всем мире, как правило, строятся и оборудуются в расчете на определенный тип перерабатываемых сортов нефти (и соответствующие технологии переработки). «Перенастройка» завода (то есть всей технологической цепочки) на переработку других сортов нефти — дело сложное, не быстрое и дорогое, а для некоторых «старых» НПЗ — вообще почти невозможное.
    По этим причинам производители нефти или трейдеры, во-первых, для продажи «подгоняют» свою нефть к показателям определенного маркерного сорта (в том числе, смешивая в нужных пропорциях нефть с различных месторождений). И, во-вторых, по той же причине заключают долгосрочные контракты на поставку в расчете на переработку нефти определенного сорта на конкретных НПЗ.

    Эти обстоятельства приводят к существенному усложнению глобального нефтяного рынка с точки зрения баланса спроса и предложения. Усложнение касается выяснения вопроса о том, где и для каких НПЗ есть или предполагается дефицит или избыток нефти определенного сорта и как покрыть этот дефицит (например, изменить состав поставляемой смеси) или куда перенаправить избыток. Причем на каждый из маркерных сортов цены формируются исходя из его качества (с точки зрения сложности переработки и стоимости получаемых нефтепродуктов) и «балансировочного» дефицита или избытка данного сорта на глобальном рынке.
    То есть, производители и трейдеры должны балансировать глобальный нефтяной рынок не только по объемам поставок, но и по маркерным сортам. И те производители, которые (из-за отсутствия нефтяных месторождений нужного типа) не могут обеспечить поставки «дефицитного» сорта, оказываются в положении аутсайдеров в данном «сортовом» сегменте нефтяного рынка.
    Тем не менее, поскольку этот рынок именно глобальный, и поскольку на нем есть как долгосрочный (контрактный), так и краткосрочный (спотовый) сегменты поставок, современный нефтяной рынок задачи балансировки спроса и предложения по маркерным сортам тоже вполне успешно решает. Пусть иногда с некоторой задержкой («лагом») по времени в сравнении с ростом или спадом спроса, но решает.

    Таким образом, даже с учетом специфики переработки на НПЗ с ее разделением на маркерные сорта нефти, спрос и предложение на глобальном нефтяном рынке, как правило, балансируются достаточно быстро. Добыча с небольшим лагом по времени падает или растет практически в том же темпе, что и спрос.
    При этом никто из поставщиков не тратит деньги на добычу нефти, которую он не сможет в ясной перспективе выгодно продать. И никто из потребителей не создает слишком большие долговременные запасы нефти из опасений, что ее вдруг негде будет купить. В том числе и потому, что хранение физической нефти — дело очень не дешевое. Это и затраты на строительство и обслуживание (или аренду) наземных хранилищ или танкеров, и затраты на перекачку нефти в хранилища и из них, и затраты на страховку безопасного хранения данного (горючего, а иногда и взрывоопасного) сырья.
    По указанным причинам и государства (многие их которых создают собственные «кризисные» стратегические резервы нефти), и крупнейшие компании-производители, и крупнейшие компании-потребители, как правило, создают хранимые резервы реальной, физической нефти только в размере двух-четырехмесячного спроса или предложения в соответствующем сегменте нефтяного рынка.
    Описанное выше «благолепие», на которое и ориентируются в своем анализе нефтяного ценового хаоса «классические рыночники», нарушается при вхождении мировой экономики в кризисные процессы. Особенно в такие процессы «непредсказуемой кризисности», которые сейчас стало модно называть «глобальной турбулентностью».

    Что вызывает главные «турбулентности» на том нефтяном рынке, который мы рассматриваем?
    Это, прежде всего, крупные военно-политические конфликты в ключевых нефтедобывающих регионах, которые ставят под сомнение объемы и стабильность поставок сырья из этих регионов. То есть создают дефицит нефти на мировом рынке.
    Перечислю наиболее известные из этих «войн нефтяного дефицита».

    В 1951 году Великобритания в ответ на национализацию своих нефтяных активов в Иране правительством премьера Мохаммеда Мосаддыка наложила эмбарго на поставки иранской нефти на мировые рынки. Естественно, возник существенный мировой дефицит нефти.
    Следующий кризис нефтяного дефицита произошел в 1956–1957 гг. после того, как президент Египта Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий канал, которым на условиях концессии владел англо-французский концерн Suez Channel Company. Рассмотрение военно-политического сюжета, касающегося предыстории и развития «Суэцкого кризиса», выходит за рамки нашей темы. Здесь лишь отметим, что после фактической оккупации Синайского полуострова Израилем и подключения к войне против Египта Великобритании и Франции — Саудовская Аравия объявила этим странам нефтяное эмбарго. Одновременно Сирия перекрыла нефтепровод, обеспечивающий поставки в Европу нефти Иракской нефтяной компании; кроме того, была почти полностью выведена из строя система нефтяного транзита в Кувейте. Эта «нефтяная война» шла с осени 1956 г. до весны 1957 г.

    В 1967 г. арабские страны во главе с Египтом собрали силы для реванша против Израиля, однако потерпели поражение. Тогда Саудовская Аравия, Ливия, Алжир, Ирак и Кувейт объявили нефтяное эмбарго странам, поддержавшим Израиль, — США, Великобритании и частично ФРГ.
    В следующей арабо-израильской «войне Судного дня», начатой в 1973 г. Египтом и Сирией, Саудовская Аравия (к тому моменту ставшая крупнейшим мировым экспортером нефти) и другие арабские страны вновь объявили нефтяное эмбарго странам, оказывающим политическую и военную (вооружениями) поддержку Израилю. Это вызвало очередной глобальный (и довольно продолжительный) кризис нефтяного дефицита.
    Во всех перечисленных случаях «войн нефтяного дефицита» мировые цены на нефть скачком резко возрастали в 2–5 раз и проявляли ту самую высокую волатильность, которая сейчас так «нервирует» мировую экономику.
    Были в новейшей истории мировой нефтяной отрасли и кризисы, связанные с «войнами нефтяного избытка».
     
  5. Продолжение:

    В СССР предательские сегменты нашей элиты использовали экономический шок сокращения экспортных доходов для игры на «перенаправление» объявленной «Перестройки» в русло, ведущее к разрушению страны

    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть III

    Очевидно, что «нефтяной избыток» возникает тогда, когда предложение нефти на мировом рынке существенно превышает спрос. Однако, как я показал ранее, гибкость современного рынка физической, реальной нефти позволяет ему достаточно быстро балансировать спрос и предложение. Тогда почему приходится говорить о «кризисах нефтяного избытка» и «войнах нефтяного избытка»? В чем состоят причины длительных разбалансировок рынка?
    Первая причина состоит в ошибках прогнозов спроса и предложения со стороны производителей нефти. Причем речь идет об ошибках, связанных с непредсказанными экономическими и военно-политическими кризисами. Именно такой «военно-экономический» кризис нефтяного дефицита произошел в 70-х годах прошлого века, а затем перетек в «военно-экономический» кризис нефтяного избытка в середине 80-х годов.
    Как я писал ранее, крупнейший затяжной кризис нефтяного дефицита был связан с «арабским эмбарго» 1973 г. После поражения арабской коалиции в «войне Судного дня» с Израилем государства Персидского залива прекратили или резко сократили поставки нефти странам, поддержавшим Израиль, прежде всего — США и Голландии. Хотя эмбарго начали поэтапно снимать уже весной 1974 г., нефтедобывающие страны ОПЕК во главе с Саудовской Аравией получили возможность диктовать потребителям гораздо более высокие цены на нефть. Уже в ходе эмбарго цена на нефть взлетела с 3 долл./барр. до 11,5 долл./барр., а к 1980 г. она достигла 35–37 долл./барр.

    Реакцией большинства развитых стран Запада стали:
    развитие новых технологий снижения энергоемкости промышленности, а также технологий и практик энергосбережения;
    активизация разработки альтернативных источников энергии, включая ядерную энергетику и расширенное потребление угля и природного газа, а также развитие ветровой и солнечной энергетики;
    разработка и освоение новых технологий нефтедобычи из сложных месторождений, включая морской шельф, глубоко залегающие месторождения и месторождения в слабопроницаемых породах.​
    Кроме того, нефтедобывающие страны, не входящие в арабскую коалицию (Венесуэла, Нигерия, Мексика, Канада, Норвегия, а также СССР), начали резко наращивать добычу и экспорт нефти, стремясь «покрыть» ее дефицит, возникший в результате арабского эмбарго.

    В результате к началу 1980-х гг., доля стран ОПЕК в глобальной торговле нефтью сократилась с половины рынка до примерно трети рынка. И когда в этот момент ОПЕК во главе с Саудовской Аравией решила более активно возвращаться на нефтяной рынок, наращивая экспорт, на нем — впервые за долгое время — обнаружился некоторый избыток сырья, и цены начали, хотя сначала незначительно, снижаться.
    Перелом наступил в 1985 г. После того, как администрация американского президента Р. Рейгана решила использовать «нефтяное оружие» против СССР. Который быстро превращался в одного из главных игроков на мировом нефтяном рынке и формировал из доходов нефтяного экспорта очень существенную часть своего бюджета.

    В начале 1984 г. США начали через «третьи страны» тайные поставки вооружений Ирану, который в это время вел войну с Ираком. В результате иранская «революционная гвардия» начала добиваться серьезных успехов против иракских войск. В том числе в районе Басры, всё ближе к кувейтским и саудовским нефтяным месторождениям. А в мае 1984 г. проиранские боевики совершили несколько крупных терактов в Эр-Рияде.
    Напуганный этими событиями саудовский король Фахд запросил военно-политических гарантий безопасности у США. Вашингтон пообещал королю и военную поддержку, и политические гарантии в обмен на учет американского нефтяного интереса — обрушение цены на нефть.

    К лету 1985 г. Саудовская Аравия начала расконсервировать свои нефтяные резервы и наращивать добычу и экспорт. К концу 1985 г. саудовская нефтедобыча выросла с 2 млн барр./день до 10 млн барр./день(!!!). На мировом рынке возник, причем внезапно, непредсказуемо для других производителей и потребителей, гигантский избыток нефти. Соответственно, мировые цены на нефть рухнули с 30–32 долл./барр. до 11–12 долл./барр.
    СССР начал терять десятки миллиардов долларов экспортных доходов. И не только на нефти, но и на экспорте оружия, которое основные его покупатели — Иран, Ирак, Ливия — уже не могли оплачивать, поскольку потеряли на падении цен на нефть свои собственные экспортные доходы. А в СССР предательские сегменты нашей элиты использовали экономический шок сокращения экспортных доходов для игры на «перенаправление» объявленной «Перестройки» в русло, ведущее к разрушению страны.

    Это была, видимо, крупнейшая в истории рукотворная «война нефтяного избытка».
    Две следующие «войны нефтяного избытка», как правило, объясняют «побочными результатами» глобальных кризисов. Но при этом «как бы забывают» рассмотреть причины кризисов.

    Так, летом 1997 г. до России докатилась волна мирового кризиса, начавшаяся на рынках Юго-Восточной Азии и резко и надолго сократившая глобальный спрос на нефть. Однако сейчас в мире уже написано очень много о том, что это был вполне рукотворный военно-экономический кризис. Сначала пул западных (прежде всего, американских) инвестфондов и банков «накачивал» экономики и фондовые рынки стран Юго-Восточной Азии дешевыми кредитными деньгами и портфельными инвестициями. Затем этот же пул начал лихорадочно выводить деньги с бирж этих стран, а далее требовать возврата кредитов.
    Финансово открытые экономики глубоко закредитованных стран начали рушиться «по принципу домино». В том, что касается нефтяного рынка, цены на нефть упали с 26 долл./барр. в начале 1997 г. до 9–10 долл./барр. в середине 1999 г.

    О вполне рукотворных «военных» причинах мирового экономического кризиса, начавшегося в 2008 г. (опять-таки исходящего из США и «запущенного» целенаправленными кредитно-деривативными махинациями крупнейших американских банков и инвестфондов), также написано много. Кризис вновь сопровождался резким снижением глобальной экономической активности и, соответственно, мирового спроса на нефть. В результате «кризисного избытка» цены на нефть обрушились со 140 долл./барр. в мае 2008 г. до 45 долл./барр. на рубеже 2009 г. и лишь затем начали медленно восстанавливаться.

    Здесь необходимо рассмотреть вопрос о том, откуда берется нефть для создания этих самых кризисных «избытков». Ведь, как мы видим, ее потребление непрерывно растет. Оно с 83 млн барр./день в кризисе 2008 г. к сегодняшнему моменту увеличилось до 93 млн барр./день.
    В 2013 г., обсуждая в нашей газете энергетические войны, я уже писал о том, что главным ответом человечества на угрозы исчерпания нефтяных богатств планеты стали новые технологии поисков и разработки нефтяных месторождений. В последние десятилетия ключевыми направлениями этих технологических изысканий стали морские (шельфовые) месторождения и так называемый «сложные» месторождения суши.
    А поскольку угроза скорого исчерпания собственных нефтяных ресурсов уже в 70-х годах ХХ века с особой остротой встала перед США — крупнейшим мировым потребителем нефти, то именно американцы первыми занялись новыми технологическими возможностями расширения своей нефтяной ресурсной базы.

    Признаки кризиса нефтеснабжения США возникли уже в начале 70-х годов прошлого века, когда нефтяной импорт США быстро увеличивался на фоне активного промышленного роста страны и «бума» тотальной автомобилизации Америки. Именно по этой причине арабское эмбарго после «войны Судного дня» оказалось для США столь болезненным и рассматривалось именно в «военно-экономическом» ракурсе. И именно по этой причине в США уже в середине 1970-х годов был поставлен вопрос о возможностях и путях обеспечения «нефтяной независимости».

    О каких возможностях и путях идет речь?
    Одним из наиболее «системных» ответов Америки на кризис нефтяного дефицита стали крупные капиталовложения в технологии разведки и разработки морских (шельфовых) нефтяных месторождений.
    Шельфовая добыча нефти во всем мире активизировалась еще в 50-х годах ХХ века. Однако вплоть до 70-х годов, из-за несовершенства методов разведки месторождений и отсутствия эффективных технологий морского бурения, освоение большинства морских нефтяных запасов ограничивалось максимальными глубинами моря в первые десятки метров.

    Новые американские технологии разведки (прежде всего, так называемая 3D-сейсморазведка) и бурения морских скважин с различных типов морских платформ позволили приступить к освоению глубин моря 100, 200 и так далее метров. Если в конце 70-х годов примерно 85 % нефти морских месторождений добывали с глубин не более 100 м, то уже в середине 80-х годов появились разработки на глубинах 300 м, а в начале 90-х годов — до 700 м.
    Такие «морские» технологии быстро освоили ключевые американские нефтяные корпорации и быстро переняли корпорации европейские (британские, норвежские, французские) и арабские. Американцы сначала осваивали собственные морские месторождения в Мексиканском заливе и вблизи Атлантического побережья, европейцы — на шельфе Северного моря, арабы — в Персидском заливе. А затем все эти нефтяные «мегакорпорации» начали экспансию в другие регионы мира — на западное побережье Африки (Гвинейский залив), в Карибское и Южно-Китайское моря, на северное побережье Австралии и так далее.

    При этом, конечно, совершенствовались технологии и росли осваиваемые глубины моря. К началу нынешнего века добычу нефти уже вели на глубинах моря до 2000 м и на глубинах месторождений, считая от дна, более 3000 м.
    В результате быстро росла и доля нефти, добываемой с морского дна. Если в 1960 году составляла чуть более 10 % от общемировой добычи, то в 1980 году она увеличилась до 23 %, а в 2005-м — составила около 30 % мирового производства нефти.
    Но затем этот рост резко затормозился. И не потому, что разведанная «морская» нефть иссякла. Дело в том, что стоимость морской добычи (прежде всего, затраты на бурение и поддержание в рабочем состоянии промысловых скважин) быстро растет с увеличением глубины моря. И в результате даже на самых богатых месторождениях оказывается заметно выше, чем на суше.

    Для освоения месторождения в море приходится строить гигантские и сложнейшие сооружения — нефтяные платформы. Крупная нефтяная платформа — это небольшой город-завод с собственной системой жизнеобеспечения, причалами и вертолетными площадками, на котором вахтовая смена персонала обычно проводит две недели. Полная масса подобного циклопического сооружения, предназначенного для разработки глубоководных месторождений нефти или газа, — многие сотни тысяч тонн, а цена может составлять 7–12 млрд долларов
    Но дело не только в цене. Добыча нефти или газа в море отличается высоким уровнем климатических, технологических и военно-террористических рисков.
     
  6. Продолжение:
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть IV

    Предыдущую статью мы завершили рассмотрением специфики немалых дополнительных инвестиций в добычу нефти на морских месторождениях, а также указанием на повышенные погодные, технологические и военно-террористические риски такой добычи.
    А риски эти очень серьезные.

    Так, например, в 1982 году у берегов Канады в результате сильнейшего урагана перевернулась и затонула американская платформа Ocean Ranger. Никого из 84 человек, находившихся на платформе, спасти не удалось. Знаменитый ураган «Катрин» в 2005 году сильно повредил или уничтожил треть морских нефтяных платформ, работавших в Мексиканском заливе.
    Кроме того, нефтяные платформы взрывоопасны и пожароопасны. Например, хорошо известны печальные последствия пожара в 2001 г. на крупнейшей на тот момент бразильской платформе Р-56. В ходе пожара и взрывов погибли 10 нефтяников, произошел существенный разлив нефти, платформа затонула. А взрыв и пожар на платформе Deepwater Horizon корпорации ВР в Мексиканском заливе в 2010 г. привел не только к тому, что платформа затонула, но и к гибели 11 нефтяников, разливу около 5 млн баррелей (более 600 тыс. тонн) нефти и гигантской экологической катастрофе.

    Наконец, не редкость и террористические атаки на морские нефтяные платформы. На рубеже XXI века на платформы в Гвинейском заливе неоднократно нападали нигерийские террористы. Известны попытки террористических нападений на платформы в Южно-Китайском море и Персидском заливе. В июле 2011 г., на фоне расследования дела о терактах Андерса Брейвика, норвежская полиция объявила о передаче в суд дела о террористическом заговоре исламистов, планировавших взрыв на одной из крупнейших нефтяных платформ в Северном море.
    Потому даже самые мощные нефтедобывающие корпорации идут на огромные (и долго окупающиеся) инвестиции в морскую разработку нефти только в тех случаях, когда осваивают крупное месторождение. Однако себестоимость добываемой нефти, с учетом названных выше специфических «морских» капиталовложений, не может быть низкой. И, соответственно, прогнозы долгосрочного снижения цен на нефть приводят к сокращению числа крупных проектов шельфовой нефтедобычи.

    Поскольку американская «сланцевая нефть» сегодня у всех на слуху как чуть ли не главный фактор глобальной трансформации мировых нефтяных (и вообще энергетических) рынков, ее стоит рассмотреть подробнее. У добычи нефти из слабопроницаемых пород (глинистых и битуминозных сланцев и песчаников, трещиноватых известняков и доломитов и т. п., которые часто для упрощения все вместе называют сланцами) — своя непростая специфика. Как я уже объяснял ранее в нашей газете, просто пробурив скважину, из таких пород нефть не получить.
    Нужно, во-первых, резко увеличить площадь соприкосновения скважины с породами. То есть длину скважины в продуктивном нефтеносном (или газоносном, технология примерно одинаковая) пласте, который в США называют «плеем». И нужно, во-вторых, резко увеличить проницаемость плея вдоль скважины. То есть создать широкие поры, которые позволят нефти, накопленной в тонких порах пласта, либо под пластовым давлением, «самотеком», либо за счет откачки (снижения давления в скважине), пойти на поверхность.
    Для увеличения площади соприкосновения скважины с плеем используется направленное бурение вдоль него. То есть пробурив вертикальную скважину до середины плея, ее затем направляют горизонтально или наклонно. Причем если пять-семь лет назад типовая длина скважины в плее составляла первые сотни метров, то сейчас некоторые такие скважины уже бурят длиной до 3–4 километров. Кроме того, в последнее время с целью максимального использования одной вертикальной скважины всё чаще из нее бурят несколько горизонтальных скважин в разных направлениях (кустовое, или веерное, бурение).

    Такое бурение стоит очень недешево даже с использованием разработанных в США весьма совершенных технологий. Так, на одном из крупнейших «сланцевых» месторождений, Bakken на границе США и Канады, стоимость бурения одной скважины (без «кустовых» дополнений) составляет $6–8 млн. Причем специфика сланцевых месторождений заключается в том, что скважин нужно бурить очень много. Почему — обсудим чуть ниже.
    После того, как скважина в плее пробурена, в ней делают так называемый фрекинг, то есть гидравлический разрыв порового пространства нефтеносного плея. Для этого в скважину закачивают под давлением специальный водный раствор, содержащий пропант — смесь песка или искусственно изготовленных гранул определенного размера со множеством химических добавок (1–2 % от объема воды).

    В эти добавки, состав которых производители пропанта детально не раскрывают, ссылаясь на коммерческую тайну, входят кислота для растворения связующего (чаще известкового)«цемента» горной породы, клеящие вещества для закрепления песчаных гранул в трещинах гидроразорванного пласта, добавки, обеспечивающие нужную степень вязкости смеси для гидроразрыва, и т. д.
    Причем эти вещества не только в большинстве своем ядовиты. Они, как и специально подобранный песок или искусственные гранулы для гидроразрыва, недешевы. И потому стоимость фрекинга достигает 25–35 % стоимости подготовленной к эксплуатации скважины, и такая скважина обходится в $8–11 млн.
    В США — и благодаря «природному подарку» в виде наличия крупных нефтеносных структур на территории, и благодаря современным геофизическим методам исследований глубоко залегающих пород — выявлено много сланцевых нефтяных и газовых месторождений. Которые, в ходе освоения технологий направленного бурения и фрекинга, начали интенсивно разрабатываться и давать Америке весьма существенный прирост добычи нефти. Отметим, что хотя этот процесс активно пошел уже в «эпоху Обамы», поначалу он его администрацией не поддерживался.

    Политико-стратегическое отступление
    Обама пришел на президентский пост на фоне падения собственной американской нефтедобычи. К 2008 г. она с пикового уровня 1985 г. в 9 млн баррелей в день снизилась до исторического минимума примерно в 5 млн баррелей в день. Налицо были прогнозы усугубления этой тенденции и, соответственно, риски роста зависимости Америки от импорта нефти. Исходя из энергетической стратегии США (поддержанной обеими главными партиями страны — и республиканцами, и демократами), Обама считал задачу максимального обеспечения «энергетической независимости» Америки одним из главных приоритетов своей политики.
    Однако Обама, в соответствии с давней стратегией демпартии, разработанной еще при Клинтоне Альбертом Гором, заявил лозунг обеспечения энергобезопасности США прежде всего за счет «альтернативной», так называемой «зеленой» энергетики. И выступал как за ужесточение для нефтяников «экологических» требований, так и за введение соответствующих ограничений на разработку нефтегазовых, в том числе сланцевых, месторождений.

    Это был «партийный консенсус». Представители демпартии заявляли, что к 2035 г. 80 % электрогенерации в США должны обеспечивать экологически чистые технологии, в первую очередь ветер и солнце. В связи с этим администрация Обамы намеревалась за 10 лет резко сократить налоговые льготы для нефтяников и газовиков, но сохранить или даже расширить льготы для компаний так называемой возобновляемой энергетики.
    Однако после того, как нефтяники и газовики (а это в основном оппоненты Обамы из республиканской партии) предъявили успешные результаты сланцевой добычи, Обама поменял политику. Сначала он объявил газовую электрогенерацию важным фактором сравнительно экологически чистого перехода к энергетике возобновляемых источников, а затем отказался от давления на Конгресс в направлении лишения нефтегазовой отрасли налоговых льгот.

    В результате, несмотря на нарастающие протесты экологов, сланцевая нефтедобыча в США бурно развивалась, причем получая существенные налоговые льготы по сравнению с добычей из традиционных и морских месторождений (в частности, на «сланце» самые большие затраты — на бурение — не облагаются налогом). И, кроме того, в отличие от традиционных и морских месторождений, «сланцы» разрабатываются практически без серьезного экологического контроля. Реально вопрос экологического ущерба от сланцевой добычи в США ставится в единственном случае: при подаче исков в суд пострадавшими владельцами земли, на которой велась добыча, или их соседями.

    Экологические риски сланцевой добычи
    Таких исков уже немало. Поскольку, во-первых, при сланцевой добыче, как я уже сказал, бурится особенно много скважин. В результате аварийные прорывы смеси для гидроразрыва на поверхность по стволу скважины на «сланцах» случаются чаще, чем на традиционных нефтяных месторождениях. К тому же и то, что прорывается из сланцевых скважин на поверхность, гораздо опаснее, чем на традиционных месторождениях. Поскольку это не только кислота и ядовитые спецхимикаты, но и пластовый метан и, кроме того, еще и вещества с повышенной радиоактивностью.
    Как я уже писал в нашей газете ранее, органическое вещество нефтяных «сланцев», как правило, за миллионы лет формирования осаждает на себе из природных вод большое количество радиоактивных элементов, которые растворяются кислотой пропанта и могут при авариях выходить на поверхность. В их числе опасный продукт радиоактивного распада — газ радон, попадание значительных количеств которого в легкие человека часто приводит к злокачественным опухолям.
    Кроме того, в районах активной сланцевой добычи геофизики отмечают возникновение аномальной сейсмичности. Так, в штате Оклахома, где разрабатываются крупные сланцевые месторождения «Кушинг», «Вудфорд» и др., сейсмичность после начала их разработки начала расти с каждым месяцем. Сейчас здесь в зонах добычи нефти нередко в одну неделю фиксируется несколько землетрясений магнитудой выше 3 баллов.

    В марте нынешнего года администрация Обамы начала новую экологическую атаку на сланцевую добычу. Бюро по управлению землями администрации США объявило новые правила регулирования сланцевой добычи на землях, находящихся в федеральной собственности. Правила регулируют бурение скважин, отведение и очистку сточных вод, а также раскрытие данных о химическом составе используемого пропанта, и пока касаются только государственных земель (на которых, отмечу, уже пробурено около 100 тысяч нефтяных и газовых скважин). Далее планировалось сделать эти правила образцом для тех административных регуляторов во всех штатах, которые контролируют нефтегазовую промышленность на частных землях.
    Однако Федеральный судья штата Вайоминг наложил запрет на использование этих правил даже на государственных землях. Почему? На том основании, что «Конгресс не предоставил необходимых полномочий Бюро по управлению землями для регулирования процесса гидроразрыва пласта. Согласно нашей конституции, только решением Конгресса США Бюро по управлению землями может получить подобные полномочия».
    А поскольку у Обамы позиции в Конгрессе слабые (республиканское большинство, связанное с нефтяниками, резко против новых правил), понятно, что на поддержку Конгресса по этому вопросу президенту рассчитывать не стоит.
    То есть Обама этот «экологический бой» с нефтяниками проиграл. И разработка «сланцев» — пока — продолжается и на государственных, и на частных землях с большими налоговыми преференциями и без экологического контроля.
    И, признаем, с очень крупными коммерческими результатами.

    Успехи и проблемы американской «сланцевой» нефти
    С 2008-го по 2015 год суммарная нефтедобыча в США выросла с 5 млн баррелей в день до 9,6 млн баррелей в день, причем на фоне падения производства нефти на традиционных месторождениях. Весной 2015 г. доля «сланца» в американской нефтедобыче оценивалась более чем в 50 % — примерно в 5 млн баррелей в день.
    Этот высокий уровень добычи устойчиво держался, несмотря на падение мировых цен на нефть ниже 50 долл./барр. А также несмотря на множество доказательных сообщений о том, что средний ценовый уровень минимальной рентабельности сланцевой добычи нефти — 65–75 долл./барр.

    Почему так происходит?
    Причин несколько.
    Во-первых, большинство добывающих компаний, особенно крупных и средних, захеджировали (то есть застраховали) свои риски снижения цен на нефть кто на полгода-год, а кто и на два года, причем на ценовых уровнях 85–95 долл./барр. — то есть обзавелись «длинными» фьючерсными контрактами на поставки своей нефти по старой высокой цене. Но сейчас всё больше таких контрактов завершается, а в новых хеджевых контрактах речь идет уже о ценовых уровнях ниже 40 долл./барр.
    Во-вторых, «сланцевые» компании до недавних пор показывали гигантские запасы своих месторождений, что являлось основанием и для получения этими компаниями очередных крупных банковских кредитов, и для торговли своими облигациями на фондовом рынке. А без постоянного денежного потока «на сланце» работать просто невозможно — нужно постоянно и много бурить, а также делать фрекинг. То есть приходиться держать при себе специализированную буровую/сервисную компанию.

    Но с доказанными запасами у очень многих компаний сейчас большая проблема. Дело в том, что еще с 2009 г. нефтяные компании, «опьяненные» огромными масштабами предполагаемых резервов (не доказанных коммерческих запасов, а именно резервов) сланцевых месторождений, обнаруженных при геофизических исследованиях и разведочном бурении, начали добиваться пересмотра правил бухгалтерской отчетности по своим сланцевым месторождениям. И добились. В документах на разработку, которые компании подают по новым нормам отчетности в Комиссию по ценным бумагам и биржам США, SEC, установлено разрешение заявить о высоких коммерческих запасах нефти и поставить их на баланс компании, но с условием начать их разработку в течение пяти лет.
    Однако при этом SEС ежегодно производит перерасчет рентабельности разработки месторождений на будущий год на основании усреднения помесячных данных о рыночной цене нефти за предыдущий год. И если на нынешний год «цена рентабельности» от SEС составила (из-за очень высоких цен рынка до осени 2014 г.) 95 долл./барр., то на 2016 г. она упала до 51 долл./барр. И сейчас оказывается, что многие компании, включая крупнейшие, имеют на балансе запасы, которые разрабатывать совершенно нерентабельно.
    Почему их поставили на баланс — понятно. Чем больше запасы на балансе, тем дороже акции компании на бирже, тем легче торговать облигациями, и тем проще получать кредиты в банках на продолжение и наращивание добычи.

    Однако теперь наступает, как говорится, «время расплаты», то есть массированного списания запасов в результате падения цен на нефть. По экспертным оценкам, Chesapeake Energy потеряет 45 % нефти на балансе (а это более 1,1 млрд барр.), Bill Barrett Corp. — 40 %, Oasis Petroleum — ровно треть балансовой нефти. Таковы проблемы у «сланцевых гигантов». Что же касается многих средних и мелких компаний, то они потеряют на балансах еще больше. С соответствующими последствиями для кредитоспособности и шансов благополучно продолжать добычу.
    А кредитоспособность на «сланце» — решающий вопрос. Потому что, повторю, здесь нужно очень много бурить, на что денег от текущих продаж добытой нефти просто не хватает. Она в том, что «сланцевые» скважины работают с высокой нефтеотдачей очень недолго. На традиционных месторождениях на суше или в море, где нефть добывают из пластов с высокой естественной проницаемостью, типовые сроки прибыльной работы каждой скважины составляют 20–30 лет. Более того, в США сейчас еще прибыльно эксплуатируются, пусть и с небольшой нефтеотдачей продуктивного пласта в несколько баррелей в сутки, скважины, которые были пробурены и оборудованы более 100 лет назад — в начале ХХ или даже в конце XIX века!

    А вот на сланце ситуация иная. Там нефтеотдача плея падает очень быстро, в среднем на 40–45 % уже за первый год работы скважины. А через 2–2,5 года уровень нефтеотдачи чаще всего опускается до 7–10 % от первоначального. И, значит, для сохранения уровня добычи нужно бурить новые и новые скважины и проводить в них фрекинг.
    Но это, повторю, означает в среднем тратить на скважину 10 млн долл. А на серьезном месторождении постоянно работают (и выходят на неприемлемо мизерную добычу) сотни и тысячи таких скважин, которые, опять таки, нужно постоянно заменять на новые.
    Даже при высоких ценах на нефть и большом денежном потоке от текущих продаж нефти нефтяные компании при такой финансовой нагрузке новым бурением и фрекингом без кредитов обойтись не могут. Банки до недавних пор давали им такие кредиты с удовольствием. Поскольку имели место высокие цены на нефть и большие объемы коммерческих запасов на балансах. В силу этого, акции и облигации, торговавшиеся на фондовых рынках, покупали с удовольствием.

    А теперь, увы, заемные деньги оказываются под всё большим вопросом. По последним данным, совокупные долги американских сланцевых компаний превысили $180 млрд, объемы покупок их акций за полгода упали в 10–12 раз, объемы покупок облигаций — в 5–6 раз.
    И этот затык в отрасли прекрасно показывает такой индикатор, как Baker Hughes, еженедельно отслеживающий в нефтяной отрасли США количество работающих буровых установок. Если в начале осени 2014 г. таких установок было 1600, то сейчас их 570, то есть почти втрое меньше.
    Меня могут спросить: но почему при этом, как утверждают официальные данные американского «Управления энергетической информации», добыча нефти в США снижается очень слабо — с 9,6 млн баррелей в день в апреле 2015 г. (рекорд американской нефтедобычи за 45 лет) до 9,1 млн баррелей в день в сентябре?

    Отвечаю.
    Во-первых, в сланцевом сегменте отрасли добыча уже заметно снижается. И это снижение — пока — частично компенсируется лишь наращиванием добычи на новых морских платформах компаний «Шеврон» и «Роял датч шелл» в Мексиканском заливе, в которые эти компании сделали огромные инвестиции до начала кризиса нефтяных цен.
    Во-вторых, что делает компания, у которой нет денег на новое бурение, но накопились большие кредитные долги? Она активнее качает нефть из уже работающих скважин, тратя деньги, вырученные от продаж, на обслуживание долгов (процентные выплаты) и, по возможности, на частичный возврат кредитов. Качает до тех пор, пока скважины дают хоть какую-то нефтеотдачу и можно продавать нефть и финансово хоть как-то «оставаться на плаву».

    А еще такая компания пытается максимально «оживить» действующие скважины новыми технологическими методами.
    Сейчас из таких методов особенно популярен так называемый «рефрекинг». Это повторный гидроразрыв плея, то есть закачка в скважину, теряющую эффективность, новой порции пропанта и песка. Утверждается, что этот метод хорошо «оживляет» старую скважину. Хотя он по эффективности, конечно, уступает новому бурению с новым гидроразрывом плея, но в разы дешевле.
    Еще одним новым методом повышения нефтеотдачи сланцевых плеев американские нефтяники называют закачку в скважину при гидроразрыве очень больших объемов пропанта и песка. Так, в сентябре появилась информация об опробовании этого метода на некоторых скважинах месторождения «Баккен». Здесь попробовали при гидроразрыве вместо типовых 400 фунтов смеси на один погонный фут скважины в плее закачивать в 3–4 раза больше.

    Утверждается, что первоначальная нефтеотдача при этом существенно повышается. Однако повышается и цена гидроразрыва. С учетом стоимости пропанта, увеличение объема закачки смеси в скважину с типичных для «Баккена» 2 тыс. тонн до 7,5 тыс. тонн повышает стоимость подготовки к добыче одной скважины примерно на $1,5–1,7 млн. Это, при нынешнем кризисном состоянии отрасли, конечно, очень существенный дополнительный расход. Кроме того, такие работы проведены недавно и в небольших объемах, и их результативность с точки зрения суммарной нефтеотдачи скважины не очевидна.
    Очевидно другое — то, что в целом ряде крупнейших «сланцевых» бассейнов США началось несомненное и однозначное снижение добычи. Добыча начала падать в «Баккене», «Ниобраре», «Игл Форд», «Марселлусе». Единственный «сланцевый» бассейн, в котором добыча сохраняется на прежнем уровне и, по последним данным, даже выросла, — это «Пермский» бассейн. В этот бассейн сейчас вкладываются огромные инвестиции, на рост добычи здесь у американских сланцевиков чуть ли не главные надежды. В остальных бассейнах, за отдельными исключениями наиболее «удачных» участков, добыча падает.
    Важный индикатор процесса — то обстоятельство, что США впервые после начала своего «сланцевого бума», начали наращивать нефтяной импорт. По данным Управления энергетической информации, с апреля по сентябрь 2015 г. импорт нефти в США вырос на 1,9 %.

    Причем Международное энергетическое агентство (МЭА) в своих последних прогнозах подчеркивает, что наращивание морской добычи в Мексиканском заливе уже не сможет компенсировать падение добычи на «сланцах». И потому МЭА прогнозирует, что в 2016 г. американская нефтедобыча упадет до 8,7 млн барр./день, а к 2020 г., при сохранении уровня цен на нефть ниже 50 долл./барр., составит не более 7 млн барр./день.
     
    tOmbovski volk нравится это.
  7. Продолжение:

    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть V

    Мировые запасы «сланцевой нефти» составляют как минимум многие сотни млрд баррелей или многие десятки млрд тонн. Вопрос лишь в доступности технологий добычи и себестоимости, а также в повышенных экологических рисках сланцевой добычи

    Некоторые аналитики нефтяной отрасли утверждают, что начавшееся в 2015 г. падение добычи нефти в американской «сланцевой» отрасли связано не только с ростом долговой нагрузки добывающих компаний и нерентабельностью добычи при нынешних «обрушившихся» ценах на сырье. И обращают внимание на то, что на ключевых «сланцевых» месторождениях наблюдается устойчивое падение среднего дебита (то есть нефтеотдачи) действующих, в том числе новых, скважин.
    Так, в начале ноября американский аналитический бюллетень Monthly Energy Review сообщил, что падение добычи нефти, несмотря на масштабное новое бурение, отмечается на сланцевых месторождениях в Техасе, Оклахоме, Северной Дакоте, Нью-Мексико.

    Ряд аналитиков, рассматривая ситуацию в ключевых сланцевых бассейнах, указывают на то, что большинство нефтяных компаний в этих бассейнах — «Баккен», «Игл Форд», «Ниобрара» — уже практически полностью «закрыли» добывающими скважинами зоны с большой мощностью и сравнительно высокой проницаемостью нефтесодержащего плея. И что эти компании теперь вынуждены переходить на новые, сравнительно «бедные» и менее рентабельные участки плея.
    Далее, соотнося данные о расположении добывающих скважин с геологическими данными по мощности и проницаемости нефтеносных плеев, те же аналитики делают вывод о том, что в этих бассейнах не менее 40–50 % доступной сланцевой нефти уже извлечено из недр.

    Сумма двух этих выводов, если они будут надежно подтверждены, означает следующее.
    Во-первых, это означает, что вскоре рентабельная добыча нефти в этих бассейнах окажется возможна лишь при резко (минимум до 70–80 долл./барр.) повысившихся рыночных ценах на нефть.
    Во-вторых, это означает, что при нынешних уровнях добычи коммерческие запасы нефти на этих месторождениях практически иссякнут через 4–5 лет. И что единственная надежда США на «сланцы» как долговременную опору нефтяной независимости страны — это обнаружение новых богатых сланцевых бассейнов.
    Означает ли всё сказанное, что «эпоха сланцевой нефти» в США неуклонно движется к концу?
    Конечно, не означает.

    Во-первых, сейчас в США уже набурены тысячи скважин, в которых — где из-за тривиальной нехватки денег, где из-за бессмысленности добычи при нынешних ценах на нефть — не проведен фрекинг. И, соответственно, добыча нефти не производится.
    Кто бы ни владел сейчас или позднее (в случае банкротства добывающей компании) этими скважинами, при существенном повышении цен на нефть наличие «парка» таких «полуготовых» скважин предполагает их задействование — раньше или позже — в процессе добычи нефти. А если цены поднимутся сильно, то немало компаний превысят порог рентабельности добычи на своих лицензионных участках и начнут новое «сланцевое» бурение и новые гидроразрывы пласта.
    Во-вторых, нельзя забывать о том, что появление новых технологий добычи всегда позволяет выгодно вовлекать в экономический оборот ранее недоступные природные ресурсы. Отметим, что еще 15–20 лет назад к компаниям, начинавшим использовать направленное бурение и фрекинг на «сланцевых» месторождениях нефти и газа, в самой Америке почти все специалисты относились с нескрываемым скептическим ехидством.

    Сейчас же, например, поступают сообщения о том, что на некоторых сланцевых месторождениях испытываются технологии активизации движения нефти в порах слабопроницаемых пород при помощи мощного ультразвука. И что, якобы, в ходе этих технологических экспериментов получены первые вполне обнадеживающие результаты...

    На самом деле, крупнейшие разведанные резервы нефти «сланцевого» типа имеются вовсе не в США. По данным американского Агентства энергетической информации (US EIA) на начало 2015 года, прогнозные технически извлекаемые (то есть коммерчески доступные при нынешнем уровне развития технологий добычи) запасы сланцевой нефти в мире распределяются следующим образом (в млрд барр.):
    (Здесь я напомню, что привычная нам тонна для большинства сортов нефти содержит примерно 7,3 барреля.)
    Технически извлекаемая «сланцевая нефть» есть и во многих других странах — в Великобритании, Германии, Польше, Эстонии, Болгарии, Румынии, на Украине, в Нигерии, Судане, Колумбии и т. д., но в них запасы существенно ниже.
    Все это вместе составляет как минимум многие сотни млрд баррелей или многие десятки млрд тонн. Вопрос лишь в доступности технологий добычи и себестоимости, а также, как я уже сказал, в повышенных экологических рисках «сланцевой» добычи.

    Так, в очень густозаселенной Европе во многих странах «сланцевая» добыча законодательно запрещена именно по экологическим причинам. Попытки ведущих мировых нефтегазовых корпораций начать добычу сланцевой нефти (или сланцевого газа) в Польше, Болгарии, Румынии, Нигерии, на Украине оказались экономически нерентабельны даже при прежних высоких ценах на энергосырье и были прекращены.
    Продолжается добыча сланцевой нефти и сланцевого газа в сравнительно небольших масштабах в Аргентине, где ее ведет в западных предгорьях страны (в так называемом «Неогеновом бассейне») альянс американской корпорации Chevron и национальной корпорации YPF, и в Китае, где в «Сычуаньском бассейне» на юге страны сланцевый газ добывают национальные корпорации Sinopec и China National Petroleum Corporation’s (CNPC).
    Однако еще в апреле 2015 г. глава аргентинской YPF Мигель Галуццио публично заявил, что «при стоимости скважины $11 млн и цене за баррель нефти $50 работать на «сланце» уже просто невыгодно».

    А в Китае, кроме высокой себестоимости добываемых на «сланце» нефти и газа, очень серьезным препятствием для наращивания добычи оказывается характерный для практически всех китайских провинций, в том числе для Сычуани, острый дефицит воды. А воды, напомню, при сланцевой добыче требуется чрезвычайно много.
    В России прогнозные резервы «сланцевой» нефти воистину гигантские. Как я уже писал ранее, самые большие резервы сосредоточены в Баженовской свите, занимающей площадь в сотни тысяч квадратных километров в Западной Сибири. А есть еще очень крупные резервы Доманиковской свиты в Урало-Поволжском регионе, а также резервы Хадумской свиты на Северном Кавказе.
    Причем только Баженовская свита, по оценке экспертов корпорации Wood Mackenzie, содержит резервы около 2 трлн барр., по оценке упомянутой выше US EIA — 1,2 трлн барр. нефти. Но это именно резервы, а не извлекаемые запасы. В том же, что касается технически извлекаемых запасов, «Роснедра» в 2012 г. назвали оценку в 180–360 млрд барр., а US EIA в 2013 г. — оценку в 74 млрд барр.
    Но вопрос состоит еще и в том, что в данном случае означает «технически извлекаемые запасы». Дело в том, что нефтеносные породы Баженовской свиты — это в основном сложное переслаивание пропластков известковых, кремнистых и глинистых пород, содержащих как высококачественную «легкую» нефть и битум, так и твердые органические минералы (так называемый «кероген»). То есть это преимущественно именно такие типы нефтеносных «сланцев», которые пока безуспешно пытаются освоить ведущие американские «сланцевые» компании с их наисовременнейшими технологиями в крупнейших нефтяных бассейнах США.

    Российские компании «Сургутнефтегаз», «Роснефть», «Газпромнефть», «Татнефть», «Ритэк» ведут работы на отдельных лицензионных участках «баженовки» уже давно. Пионер этих программ «Сургутнефтегаз» проводит исследования и добычу нефти Баженовской свиты много лет. Причем эта компания использует как американские технологии фрекинга, так и разработанную в СССР технологию добычи «окислительным нагревом».
    Суть этой технологии заключается в том, что в нефтесодержащую толщу под давлением закачивается вода, насыщенная воздухом. При сравнительно высоких температурах пласта (1000С и более) термическая реакция окисления нефти в пласте кислородом воздуха дополнительно нагревает горные породы. При этом нефть в породах не только снижает собственную вязкость (то есть повышает текучесть), но и расширяется в объеме, раздвигая стенки пор и повышая проницаемость породы, что облегчает ее откачку в скважину.
    Но пока широкий масштаб добычи нефти из российской Баженовской свиты не приобрела. Не приобрела потому, что «баженовка» предъявляет добывающим компаниям очень много геологических и технологических проблем.

    Во-первых, здесь нефтесодержащая толща очень сильно меняет тонкую геологическую структуру по горизонтали. То есть может оказаться очень разной в скважинах, пробуренных буквально в сотне метров одна от другой. Одна скважина дает мощный приток нефти, а в другой в нефтяном пласте не обнаруживается ничего, кроме твердых керогенов. В то же время получить детальные знания о такой тонкой структуре пласта на глубине около трех километров — не позволяют даже самые современные методы геофизики, включая так называемую «сейсморазведку высокого разрешения».
    Во-вторых, у российских компаний, работающих на «баженовке», просто нет необходимого для массовой добычи на «сланцах» количества современных буровых установок с соответствующим технологическим оборудованием. Более того, в нынешней России такие установки просто не производятся. Напомню, что в США на «сланце» бурят тысячи таких установок. А у наших компаний всех вместе — их сейчас в лучшем случае десятки.
    В-третьих, в России просто не выпускаются многие типы современного оборудования и материалов для «сланцевого» фрекинга (хотя на наших традиционных нефтяных месторождениях многие компании уже десятки лет применяют направленное кустовое бурение и гидроразрыв пласта). В результате почти все российские нефтяные компании для своих работ на «баженовке» вступали в альянсы с западными нефтегазовыми «грандами» (Shell, Total, ExxonMobil, Chevron и т. д.) и нанимали в качестве подрядчиков крупнейшие западные нефтесервисные компании (Halliburton, Schlumberger, Baker Hughes и пр.) либо учрежденные в России «дочки» этих компаний.

    Теперь же введенные США и Европой санкции против России оказались направлены именно и в первую очередь против использования американских «сланцевых» технологий. И западные компании, соблюдая санкционный режим, сотрудничество с Россией по «баженовке» свернули. Но и китайские корпорации, которые вначале давали обещания поделиться с Россией соответствующими технологиями (перенятыми на Западе), — сейчас, похоже, от выполнения этих обещаний уклоняются. Видимо, опасаясь неприятностей из-за нарушения американских санкций.
    Так что без «технологического рывка» нашей промышленности, без освоения собственного производства всего спектра оборудования, материалов и услуг для «сланцевой» добычи, — разработка крупнейших в мире российских запасов баженовской, доманиковской, хадумской нефти, видимо, откладывается на достаточно далекую перспективу.

    Но что еще есть в мире из доступных запасов нефти?
    Еще несколько лет назад в «первую тройку» мировых лидеров по запасам нефти входили Саудовская Аравия, Иран и Ирак. Теперь же в ней осталась только Саудовская Аравия, и «первая тройка» стран мира по наличию доказанных запасов нефти (в млрд барр.) выглядит так:
    Венесуэла — 298,3; Саудовская Аравия — 267,0; Канада — 172,9.
    «Рывок вперед» Венесуэлы и Канады в этой «табели о рангах» определился тем, что в них были доразведаны и доказаны гигантские запасы нефти в так называемых «нефтяных», или битуминозных, песках. А именно, в нефтяных песках так называемого «пояса Ориноко» вдоль северного берега реки Ориноко в центральной части Венесуэлы, и в нефтяных песках формации Атабаска в центральной канадской провинции Альберта.

    Подчеркну, что эти нефтяные месторождения обнаружены очень давно, в прошлом и позапрошлом веках, и их огромные резервы уже в ХХ веке были хорошо известны. По некоторым авторитетным профессиональным оценкам, в «нефтяных песках» содержится до половины общемировых резервов нефти.
    Однако оценка запасов этих месторождений, отвечающая современным требованиям и предполагающая детальное картирование и подсчет запасов, была дана всего несколько лет назад. Причина в том, что за доразведку не торопились браться, поскольку рентабельная добыча нефти из таких песков — задача очень непростая. Почему?
    Во-первых, потому что месторождения содержат преимущественно так называемую «тяжелую» нефть с большим содержанием битумно-асфальтового материала и иногда твердых керогенов, создающих серьезные дополнительные проблемы при ее очистке и переработке.
    Во-вторых, потому что для добычи такой нефти, опять-таки, как и для «сланцевых» месторождений, требуются особые технологии. И потому масштабную добычу «тяжелой нефти» из песков пока развернули в основном только в Канаде.

    Как добывают нефть из «нефтяных песков»?
    Часть месторождений канадской нефтеносной формации Атабаска находится на совсем небольшой глубине, «крыша» нефтеносного пласта залегает на расстоянии 50–70 м от земной поверхности. Такие месторождения разрабатывают карьерами. То есть сначала мощными бульдозерами и экскаваторами, иногда с применением взрывных работ, снимают слой пустых пород, покрывающих нефтеносный пласт. А затем черпают нефтеносную влажную породу ковшом экскаватора, грузят в самосвалы и везут на переработку на завод.
    На заводе нефтяной песок вместе с кусками известняка, песчаника и керогена поступает на дробление. Сначала в гигантскую механическую дробилку, а затем в дробилки поменьше, где твердая часть смеси разбивается на более мелкие куски.
    После дробления в полученную песчано-каменно-битумную смесь добавляют горячую воду и пропускают ее через так называемые «грохоты», где при помощи непрерывного встряхивания проводят первичное разделение (сепарацию) смеси на водо-битумно-песчаную суспензию и куски пустой породы. Затем эту суспензию направляют на вторичную сепарацию, где в нее добавляют горячей воды и максимально очищают от песка.

    Далее нефтяную фракцию смеси отделяют от воды, в полученный «полуфабрикат» добавляют растворитель (как правило, неочищенный бензин) для растворения битума и по трубопроводу направляют в емкости хранения. Откуда она отправляется на нефтеперерабатывающие заводы (НПЗ), где происходит ее окончательная очистка от примесей и переработка в различные нефтепродукты.
    Затраты на такую добычу очень серьезные. Нужны карьеры глубиной до сотни метров и площадью в десятки квадратных километров, дорогие сверхмощные бульдозеры, экскаваторы, способные «за раз» зачерпнуть 70–80 тонн породы, карьерные 200–400-тонные самосвалы для перевозки «битумной руды», гигантские дробилки и грохоты, огромное количество пресной воды (для получения барреля нефти приходится расходовать от двух до пяти баррелей воды) и, главное, на эту добычу нужно расходовать огромное количество энергии.

    Между тем, в промышленности существует важный показатель энергоэффективности добычи энергоносителя (нефти, газа, угля), как EROEI (energy returned on energy invested). EROEI — это отношение количества энергии, которую можно получить из добытого энергосырья, к энергии, которая затрачена на его добычу. Так вот, средний показатель EROEI для мировой нефтяной отрасли в настоящее время — около 18. А для «тяжелой нефти» из канадских песков Альберты EROEI очень низкий (по разным оценкам, от 4 до 6). Иными словами, в среднем из добываемых таким способом 5 баррелей нефти один баррель расходуется на ее добычу.

    Кроме того, карьерную добычу экологи относят к разряду крайне «грязных».
    Для карьеров вырубаются и очищаются от почвы большие массивы лесов, что нарушает все мыслимые природные экологические балансы в районах нефтедобычи. Кроме того, на всех описанных выше стадиях переработки нефтесодержащей породы образуется огромное количество битумно-песчано-водяных отходов, в среднем по объему — 5 барр. на 1 барр. нефти. И всё это оказывается отчасти просто на поверхности земли, отчасти — в накопительных резервуарах-болотах. Вокруг наиболее загрязненных участков месторождений добывающие компании устанавливают батареи специальных «газовых пушек», которые громкими выстрелами отпугивают птиц, пытающихся сесть на поверхность подобных «водоемов». Но птицы всё равно нередко садятся и погибают.
    Сейчас на месторождениях в Альберте из карьеров добывается более 40 % «битумной» нефти. Однако на небольших глубинах, доступных для открытой карьерной добычи, находится лишь примерно 10 % запасов нефтеносного бассейна, и они постепенно иссякают. И потому большинство добывающих мощностей на месторождениях Альберты, расположенных на больших глубинах, пока ориентируется на разработку нефтеносной толщи при помощи буровых скважин.
    Казалось бы, при скважинной добыче возможно воспользоваться технологиями, разработанными и освоенными на «сланце», включая направленное бурение и фрекинг. Однако это не так. Дело в том, что пористость и проницаемость «битумных песков», как правило, достаточная, и увеличивать ее гидроразрывом не нужно. А вот очень высокая вязкость битума в порах — просто не позволяет ему двигаться под пластовым давлением при попытках откачки из скважины.

    Потому при скважинной добыче «битумной нефти» ее приходится разжижать. Для этого (технология называется активированным паровым гравитационным дренажем) в скважины под давлением закачивается горячий пар, который нагревает породу и битум в ее порах, обеспечивает резкое снижение вязкости битума и его и поступление в скважину. А затем горячая водо-битумная «болтушка» (суспензия или эмульсия) откачивается на поверхность для разделения и переработки.
    Сейчас на месторождениях Альберты из «битумных песков» при помощи скважин добывается более половины нефти. Эта технология добычи более экологически чистая, чем карьеры, хотя также потребляет очень много воды (для пара) и создает немалые объемы жидких «отходов переработки». Но эта технология в большинстве случаев столь же энергозатратная, как и в карьерах, и, как правило, столь же дорогая.
    По ряду опубликованных данных, средний уровень цен на нефть для рентабельной добычи из канадских «нефтяных песков» составляет около 80 долл./барр. и даже на самых богатых месторождениях не опускается ниже, чем 30–35 долл./барр. На себестоимость влияют не только высокие затраты на освоение месторождений, но и большое «плечо доставки» на мировые рынки из провинции Альберта, расположенной «между двумя океанами».

    Обрушение мировых цен на нефть повлияло на «битумную» добычу в Канаде очень болезненно. Если летом 2014 г. из нефтяных песков Альберты получали более 1,6 млн барр. нефти в сутки, то к лету 2015 г. добыча, по последним данным, упала ниже 1,15 млн барр. в сутки. Многие уже начатые объекты добычи в бассейне Атабаска закрываются, объявленные ранее проекты отменяются.
    В конце октября 2015 г. англо-голландская компания Shell объявила, что закрывает начатый в 2013 г. проект разработки нефтяных песков месторождения Carmon Creek в Альберте и списывает в убыток инвестиции в этот проект в объеме 2 млрд долл. И это не единичный случай. В конце октября появились сообщения о том, что из разработки канадских битумных песков уходят все крупнейшие мировые нефтяные корпорации. А в начале ноября в канадской прессе появились публикации о том, что в стране «заморожено» уже 18 перспективных проектов разработки «нефтяных песков», и что многие добывающие компании находятся в предбанкротном состоянии.
    Это очень больно бьет не только по нефтяникам. Экономика Канады в очень высокой степени зависит от нефтедобычи. Во время «нефтяного бума», завершившегося обвалом цен, в страну устремились огромные инвестиционные деньги со всего мира. Как напрямую в нефтяные проекты, так и на фондовый рынок, в акции и облигации добывающих компаний. А национальные и зарубежные банки охотно кредитовали программы добычи на «битумных песках».

    Теперь же, после того, как нефтяные цены рухнули, деньги уходят из страны столь же стремительно, как приходили. Поскольку других «зон роста», способных инвестиционно заменить «нефтянку», в Канаде практически нет. Массированные продажи задешево «нефтяных» акций и облигаций добывающих компаний быстро «опускают» фондовый рынок. Банки уже почти не выдают новых «нефтяных» кредитов и всё жестче требуют возврата долгов.
    Вдобавок нынешней осенью очень неприятный «подарок» канадским нефтяникам приподнес южный сосед — США (напомним, главный экономический партнер Канады по Североамериканской зоне свободной торговли NAFTA). Решением Обамы был окончательно «похоронен» долго обсуждавшийся и полностью спроектированный магистральный нефтепровод Keystone XL, который должен был доставлять канадскую нефть из Альберты на переработку к американским НПЗ на побережье Мексиканского залива.
    В результате канадские разработчики «нефтяных песков» лишились шансов на дешевую доставку сырья к крупнейшим потребителям своей «битумной» нефти. И сейчас многие из них для того, чтобы расплатиться хотя бы с самыми «горячими» долгами, отчаянно демпингуют, продавая добываемую нефть по цене в 22–23 долл./барр., то есть в 2,5–4 раза ниже цены рентабельности добычи.

    В тяжелом положении оказываются и многие банки, которые всё чаще перестают надеяться на возврат «нефтяных» кредитов. Соответственно, начинает «падать» вся национальная экономика. Как в конце ноября сообщил «Блумберг», выпадающие «нефтяные» доходы делают финансовую систему страны всё более дефицитной.
    На будущий финансовый год (который в Канаде начинается с апреля) правительство запланировало дефицит бюджета на уровне всего 3,9 млрд канадских долларов. Однако эксперты убеждены, что это чрезмерно оптимистические планы. Поскольку бюджет на будущий год сверстан в расчете на цену канадской нефти в 54 долл./барр., а реальная цена может оказаться как минимум в полтора раза ниже.
     
  8. Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть VI

    Множество нефтяных компаний, уже лишенных возможностей кредитного финансирования новых проектов, сейчас поставили себе цель практически «до предела» выбрать и продать нефть из действующих скважин и карьеров

    Итак, на исходе 2015 г. мы выяснили, что при обрушении цен на сырье до 35–40 долл./барр. финансовые возможности продолжать и наращивать добычу нефти оказались почти полностью исчерпаны как у большинства американских «сланцевых» компаний, так и у добытчиков нефти из канадских «нефтяных песков».
    Но при этом в конце 2015 г. на глобальном нефтяном рынке обнаружился важный парадокс. А именно, некоторое наращивание добычи нефти как на американских «сланцах», так и на канадских «нефтяных песках». Парадоксальность этой тенденции заключается в том, что в США число работающих на «сланцах» буровых установок резко сокращается и приближается к 500 (против 1600 на «пике» полуторагодовой давности), а в Канаде уже давно почти не запускаются новые добычные проекты.
    Это означает единственное: множество нефтяных компаний, уже лишенных возможностей кредитного финансирования новых проектов, сейчас поставили себе цель практически «до предела» выбрать и продать (чтобы хоть частично окупить затраты и выплатить приоритетные долги) нефть из действующих скважин и карьеров. И по этим причинам готовы — на фоне дальнейшего снижения цен на глобальном нефтяном рынке — продавать свою продукцию по еще более низким демпинговым ценам.

    Так, если в начале-середине декабря 2015 г. ряд канадских производителей снизил цены на свою нефть до 22–24 долл./барр., то в первые недели 2016 г. некоторые канадские компании предъявили новый уровень ценового демпинга — 13–14 долл./барр.
    Отмечу, что эта проблема затрагивает вовсе не только лишь Канаду. Поскольку канадская «тяжелая нефть» является эталонным сортом, этот канадский демпинг выводит в новый ценовой диапазон «ниже плинтуса» аналогичные сорта в других регионах мира, давая дополнительный импульс к общему снижению мировых цен на нефть других сортов.
    Но этот импульс — не единственный.

    Уже в конце лета 2015 г., после обобщения статистики финансовых отчетов американских компаний, обнаружилось, что крупнейшие производители сланцевой нефти США в первом полугодии показали чистый убыток. Но при этом, несмотря на убытки, не снизили, а даже чуть увеличили объем добычи. То есть нарастили избыток предложения нефти на рынке и дали дополнительный импульс снижению цен.
    А в январе 2016 г. поступили сообщения о том, что некоторые американские компании вообще не могут продать свою тяжелую высокосернистую нефть. В частности, как сообщил портал Bloomberg, компания Flint Hills Resources согласилась принять у далласской добывающий компании Turner Mason нефть сорта North Dakota Sour лишь в том случае, если Turner Mason приплатит за нее по полдоллара за баррель.

    Конечно, это случай в своем роде исключительный. Нефть данного сорта — химически агрессивная, с высоким содержанием сероводорода и меркаптанов. Это приводит к порче (коррозии) трубопроводов и цистерн в ходе ее транспортировки, а также создает дополнительные проблемы и риски при переработке. Но, тем не менее, показательно то, что два года назад такая нефть продавалась примерно за 50 долл./барр., год назад — за 14 долл./барр. Сейчас же цена, по которой переработчики ее готовы уже не купить, а просто принять у производителя, упала ниже нуля (!!!).
    Оказывается, что некоторые производители готовы даже на такие условия — для того, чтобы освободить хранилища и продолжить добычу, в надежде на «отскок» цен вверх. Почему готовы? Потому что прекратить добычу — это означает сдаться кредиторам, подать заявление о банкротстве и полностью потерять шансы на спасение и продолжение своего бизнеса.
    По данным Агентства энергетической информации США, в 2015 г. в Америке уже обанкротились 42 «сланцевые» нефтяные компании. А в середине января 2016 г. Фадель Гейт, глава аналитического управления корпорации Oppenheimer & Co, в интервью телеканалу CNBC заявил, что, даже если цены на нефть вскоре поднимутся до 50–60 долл./барр., банкротство ожидает до половины американских нефтедобытчиков сланцевой нефти.

    В эти же дни свой прогноз выпустила еще одна американская консалтинговая компания, Alix Partners. Приводя этот прогноз, The Wall Street Journal пишет, что при ценах на нефть на уровне 30 долл./барр. все основные месторождения сланцевой нефти в США являются убыточными, и что североамериканские производители нефти и газа при таких ценах теряют около 2 миллиардов долларов в неделю.
    Кроме того, Alix Partners в своем докладе оценивает прогнозный совокупный дефицит операционного бюджета 134 компаний нефтегазового сектора США и Канады. Вывод экспертов Alix Partners следующий: в 2016 г. при условии сохранения текущих цен на нефть этот совокупный дефицит операционного бюджета составит около 102 миллиарда долларов.
    Что означают слова «дефицит операционного бюджета»? Это означает, что у компаний не будет хватать денег не только на бурение и обустройство добывающих скважин на новых участках месторождений, но даже на текущее финансирование необходимых процессов добычи сырья на уже действующих скважинах... Но при этом оказывается, что приведенные выше негативные прогнозы касаются не только компаний, разрабатывающих «сланцевую» нефть и «нефтяные пески».

    20 января агентство Reuters опубликовало аналитический обзор нефтяного рынка, который показывает, что с доходами и долгами дела обстоят плохо не только у «сланцевиков», но и у большинства компаний, добывающих нефть на «традиционных» месторождениях.
    Обзор Reuters стоит выборочно процитировать:
    «Выбор у сланцевых нефтяных компаний незавидный: банкротство, существенные уступки кредиторам в обмен на списание части долга или распродажа активов придирчивым покупателям. <...> С начала спада цен компании сократили расходы на 50–70 процентов. По оценке банка Barclays, к концу 2016 года сокращения достигнут $73 миллиардов, и возможности для дальнейшего снижения расходов у большинства компаний уже нет. <...> Критическим моментом для многих компаний может стать апрель, когда банки будут пересматривать объем кредитования нефтяных компаний. Такой пересмотр происходит раз в полгода, и в октябре прошлого года большинство банков сохранили кредитные линии, потому что тогда нефтяные фьючерсы указывали на рост цен в этом году. Но в этот раз банки, скорее всего, сократят кредитование, потому что цены намного ниже прогнозируемых в прошлом году $47 за баррель».

    Далее Reurets указывает, что большинство хеджевых контрактов, страхующих компании от падения нефтяных цен, завершились или истекают в близком будущем, а новые хеджевые контракты заключить удается лишь наиболее «благополучным» компаниям с небольшой долговой нагрузкой. По оценкам Bank of America Merrill Lynch, захеджировано оказывается не более трети прогнозной добычи 2016 г.
    Еще хуже оказывается ситуация с возвратом или реструктуризацией накопленных нефтяными компаниями кредитных и облигационных долгов. Reuters, ссылаясь на оценку аналитиков Citi Group, сообщает, что до 2025 года производителям нефти нужно погасить высокодоходные долговые обязательства на 109 млрд долл., причем пик погашений в объеме 10 млрд долл. придется на 2019 г.

    Управление энергетической информации США (EIA), между тем, еще осенью 2016 г. сообщало, что во втором квартале 2015 г. (при цене американской нефти WTI более 50 долл./барр.) компании США, добывающие нефть на суше, тратили на обслуживание долга около 80 % операционных доходов. Очевидно, что поскольку с тех пор цены на нефть дополнительно и резко упали, сейчас ситуация стала намного хуже. То есть обслуживание долга у подавляющего большинства компаний «съедает» практически весь операционный доход. Не случайно аналитики банка Wells Fargo на днях заявили, что «цены на нефть ниже $40 непосильны практически для любого производителя».
    Но подобные проблемы есть вовсе не только в США и Канаде. У всех на слуху тяжелейшая экономическая ситуация в Венесуэле, где экспорт нефти обеспечивает более 85 % валютных доходов. Однако в Латинской Америке нынешние цены на нефть крайне болезненно сказываются на социально-экономической ситуации не только в Венесуэле, но и в Колумбии, Эквадоре, Мексике, Бразилии.

    Специфика «тяжелой» венесуэльской нефти из так называемого «пояса Ориноко» состоит в том, что ее для экспорта приходится смешивать с «разжижителями» (нафтой — так называемым «нефтяным спиртом», и др.), которые Венесуэла импортирует. В результате у Венесуэлы средняя себестоимость «разжиженной» нефти сейчас составляет около 18 долл./барр., в то время как биржевая цена на нее упала до 15 долл./барр.
    Немногим лучше ситуация с экспортом аналогичной «тяжелой» нефти в Колумбии. Себестоимость «разжиженного» колумбийского сорта Vasconia 21–22 долл./барр., а биржевая цена упала ниже 21 долл./барр. Аналогичные проблемы и у Эквадора, где биржевая цена продаваемой нефти упала ниже себестоимости в 24 долл./барр.
    Как результат, такой показатель глобального нефтяного рынка, как цена «нефтяной корзины ОПЕК» (средняя цена продажи нефти картеля) опустился до минимума за 14 лет. Если в середине 2012 г. цена корзины ОПЕК составляла около 110 долл./барр., то на 20 января 2016 г. она рухнула до менее чем 22,5 долл./барр.

    На фоне обрушившихся нефтяных цен дела всё хуже идут и у крупнейших мировых нефтяных корпораций.
    Прежде всего, у этих корпораций резко упали доходы от торговли добытой нефтью. Большинство из них еще не в убытке, поскольку получают основные прибыли не от продаж сырой нефти, а от ее переработки. Однако такие «нефтяные гранды», как британская ВР, итальянская ENI и американская ConocoPhillips, по итогам трех кварталов 2015 г. уже показали многомиллиардные убытки. Операционная прибыль от продаж нефти неуклонно падает, что делает невозможными крупные инвестиции в проекты разведки и обустройства новых месторождений.
    По данным декабрьского отчета ОПЕК, совокупный объем глобальных инвестиций в «новую нефть», необходимых для удовлетворения растущего (несмотря на все кризисы) мирового спроса, составляет в ближайшие 25 лет (до 2040 г.) около 10 трлн долл. Только такой уровень инвестиций позволит ежегодно замещать «выбывающие» активы производительностью 34 млрд барр.
    В то же время в результате обрушения нефтяных цен в 2015 г. — в «новую нефть» в мире были направлены совокупные инвестиции на 250 млрд долл. ниже требуемых. Что обеспечило восполнение добывающих мощностей менее чем на четверть от необходимого, на уровне 8 млрд барр.

    И это связано не только с сокращением денежного потока от продаж подешевевшей нефти. Падение цен на нефть приводит к сокращению рентабельных запасов добывающих компаний, что снижает их возможности получать кредиты и выпускать корпоративные облигации под залог запасов. А заодно падение цен на нефть приводит к неуклонному снижению рыночной капитализации компаний на фондовом рынке, что делает невыгодной продажу их акций на бирже.
    Так, в частности, 8 января 2016 г. агентство Bloomberg опубликовало данные о снижении рыночной капитализации ряда крупнейших нефтяных компаний в результате «новогоднего» обрушения цен на нефть. Статистика Bloomberg, основанная на расчете показателя World Oil & Gas Index, выявила, что только лишь за первую неделю нового года 60 «больших» нефтяных компаний мира потеряли в своей рыночной стоимости около 100 млрд долл. При этом крупнейшая нефтяная компания Европы Royal Dutch Shell Plc потеряла по индексу Bloomberg 5,7 %, британская BG Group — 6,4 %, китайские PetroChina Co и Sinopec — соответственно, 6,8 % и 7,6 %.
    Тем не менее, как я уже сказал выше, у большинства крупнейших нефтяных корпораций есть возможности существенно ослабить финансовый удар обрушения цен на добываемую нефть за счет других, перерабатывающих подразделений своего бизнеса. В этом смысле типичный пример — корпоративная стратегия ExxonMobil.

    По данным анализа консалтинговой компании Carbon Tracker, даже летом 2014 г., до обрушения мировых цен, только половина добычных проектов ExxonMobil окупалась (приносила прибыль) при цене нефти 75 долл./барр. При дальнейшем падении нефтяных цен ExxonMobil начала массированно сокращать инвестиции, прежде всего расходы на геологоразведку и капиталовложения в новые проекты. Только в январе-сентябре 2015 г. ExxonMobil сократила инвестиционные расходы на 23,6 млрд долл. (на 16 %).
    Одновременно компания начала повышать объем и глубину переработки нефти на своих нефтеперерабатывающих заводах (НПЗ). В декабре 2015 г. глава ExxonMobil Рекс Тиллерсон сообщил, что за год доля глубокой переработки нефти на НПЗ компании выросла с 15 % до 29 %, а вклад переработки нефти в прибыль компании увеличился с 13 % до 48 %.
    Но возможности компенсировать потери прибыли от добычи за счет роста масштабов и глубины переработки нефти имеются далеко не у всех — даже крупных — компаний. В тех же нефтяных компаниях, которые не располагают собственными мощными НПЗ, нынешнее падение цен на нефть приводит к глубоким финансовым провалам.

    Но вослед за нефтедобывающими компаниями огромные потери несет и сектор нефтяного сервиса, теряющий большую часть заказов. Так, по данным декабрьского обзора корпорации Baker Hughes, падение объемов нового бурения в мире с октября-ноября 2014 г. до декабря 2015 г. составило до 35 %.
    При этом максимальное снижение количества действующих буровых установок отмечено в Канаде (на 81 %) и США (на 63 %). Однако и в большинстве других регионов мира падение масштабов бурения (и, значит, использования нефтесервисных услуг) огромно. В Африке падение масштабов нового бурения составило 37 %, в Европе — 28 %, в Латинской Америке — 23 %, в Азиатско-Тихоокеанском регионе — 18 %.
    Исключение (увеличение числа действующих буровых установок примерно на 4 %) представляет лишь регион Ближнего Востока, причем наибольший объем нового бурения отмечается в Саудовской Аравии.
    В результате столь катастрофического снижения объемов бурения и обустройства новых скважин — весьма плачевным оказывается и положение нефтесервисных компаний. В том числе наиболее известных и востребованных.

    21 января 2015 г. крупнейшая мировая нефтесервисная компания Schlumberger опубликовала данные о своих финансовых результатах в 2015 г. и ближайших планах. Выяснилось, что убытки Schlumberger только в IV квартале 2015 г. составили 1 млрд долл. Кроме того, компания объявила о «незапланированных отменах проектов», а также о предстоящих новых сокращениях персонала. В ходе недавней «оптимизации» численности персонала в 2015 г. компания уже сократила 34 тыс. работников из 129 тыс. Сейчас объявлено о решении Schlumberger сократить еще 10 тыс. из оставшихся 95 тыс. сотрудников.
    Как мы видим, подавляющая часть мировой «нефтянки» находится в глубоко кризисном состоянии. И Америка — не исключение. В конце 2015 г. Управление энергетической информации США (EIA) в очередном месячном прогнозе сообщило, что объем добычи нефти в Америке в январе снизится на 116 тыс. барр. в день.
    В январе EIA объявило такой же прогноз снижения добычи — 116 тыс. барр. в день — на февраль. И подчеркнуло, что сокращение производства нефти затронет все крупные «сланцевые» провинции США, кроме Permian и Utica. Самое большое снижение добычи ожидается на месторождениях Eagle Ford в Техасе, где предполагаемое сокращение уровня производства нефти составляет 72 тысячи баррелей в день.
    Объявленное EIA падение добычи нефти в Америке за два месяца более чем на 330 тыс. барр в день — это не только вполне значимое событие для глобального рынка, но еще и указание на достаточно серьезную долгосрочную тенденцию снижения предложения нефти на мировой рынок.

    Но, тем не менее, цены на нефть на фоне этих сообщений продолжили падать.
    Мы ранее уже говорили о том, что «кризисные» нефтяные компании ради расплаты с первоочередными долгами готовы продавать свою нефть по ценам ниже рыночных. Это, напомним, называется демпингом, и всегда оказывается фактором давления на рыночные цены в направлении их понижения.
    Однако в последние месяцы стало очевидно, что демпинг используют — причем всё более широко — не только кризисные «аутсайдеры» глобального мирового рынка, но и самые мощные и благополучные нефтяные «гранды». В том числе, госкомпании стран Персидского залива, у которых себестоимость добычи самая низкая в мире. И прежде всего — Саудовская Аравия.
    Крупные нефтяные компании для завоевания новых рынков или закрепления на существующих рынках уже несколько десятилетий используют политику так называемых «ценовых скидок» на эталонные сорта нефти. Это, по сути, тот же самый демпинг.
    Однако если в типичной практике скидок их уровень, как правило, не превышает 1–1,5 % от текущей рыночной цены соответствующего эталонного сорта, то сейчас эти «скидки» в некоторых случаях достигают 15–20 %, то есть являются прямым и открытым механизмом демпингового вытеснения с рынка конкурентов, предлагающих покупателям аналогичные сорта нефти.

    Уже осенью 2015 г., при ценах рынка 45–50 долл./барр., Саудовская Аравия объявляла ряду стран-потребителей в Восточной Азии и Юго-Восточной Азии, включая Японию, Южную Корею и Китай, скидки на уровне до 2–3 долл./барр. В том числе — явно в целях конкуренции с поставками в регион российской нефти аналогичных сортов.
    С ноября 2015 г. Саудовская Аравия всё активнее включается в конкуренцию за европейский рынок как с североморской смесью Brent, так и с российской смесью Urals. Так, в последние месяцы в Европе скидка на саудовскую легкую нефть сорта Arab Light по сравнению с Brent составляет 4,85 долл./барр. (около 15 %).
    В январе 2016 г., после частичного снятия санкций, в борьбу за европейский нефтяной рынок решительно вступил Иран. За январские партии своей легкой нефти Тегеран объявил скидку на уровне 4,3 долл./барр. к цене Brent, а для своей тяжелой нефти — скидку на уровне 6 долл./барр. к цене Brent. Для поставок в феврале Иран объявил увеличение скидок — до 4,85 долл./барр. на легкую нефть и до 6,55 долл./барр. (около 25 %!) на тяжелую нефть.

    Сейчас множество рыночных аналитиков заявляют, что предстоящее увеличение экспорта нефти Ираном становится чуть ли не главным фактором дальнейшего перенасыщения рынка и, соответственно, еще более глубокого снижения цен на нефть. В обоснование таких прогнозов, как правило, ссылаются на выступления официальных лиц Ирана.
    16 января (после признания выводов доклада Международного агентства по атомной энергии о том, что Иран выполнил свои обязательства по сокращению «ядерной» программы) ООН, США и ЕС официально объявили о снятии «ядерных» санкций с Ирана в финансовой и энергетической сфере.
    В этот же день глава Миннефти Ирана Биджан Зангане фактически повторил свое давнее заявление о том, после снятия санкций Иран в течение одного года намерен вернуть свою долю на рынке экспорта нефти ОПЕК, то есть нарастить экспорт с нынешнего 1 млн барр. в день до 2 млн барр. в день. И уточнил, что уровень экспорта дополнительных 500 тыс. барр./день будет достигнут в первом квартале 2016 г., и что Иран увеличит экспорт еще на 500 тыс. барр./день уже осенью 2016 года.

    Именно после этих заявлений Зангане в прессе начались обсуждения прогнозов аналитиков крупнейших компаний и банков, включая Goldman Sachs, о возможном снижении мировых цен на нефть в 2016 г. до 20 или даже 10 долл./барр. А вслед этому ряд экспертов уточнили, что, в частности, у Ирана уже наготове для экспорта запасы нефти объемом до 300 тыс. барр. в стоящих в Персидском заливе супертанкерах.
    Однако прогнозы о роли Ирана в дальнейшем неизбежном снижении цен на нефть немало вполне авторитетных аналитиков убедительно оспаривают.

    Во-первых, и о том, что «нефтяные» санкции с Ирана будут сняты, и о том, что он намерен быстро нарастить поставки на глобальный рынок своей нефти на 1 млн барр./день, — стало известно еще несколько месяцев назад. И, как выражаются аналитики, рынок полностью «отыграл» в цене на нефть эти новости уже к моменту снятия санкций.
    Во-вторых, США, несмотря на снятие с Ирана «ядерных» санкций, другие (в том числе, «антитеррористические» и «ракетные») санкции в отношении Тегерана сохранили. И хотя теперь другие страны, кроме США, могут «внесанкционно» покупать иранскую нефть, они неизбежно встретятся с серьезными проблемами, если будут вести расчеты за эту нефть в американских долларах. А это — существенное затруднение в торговле нефтью с Ираном для очень многих стран, финансовые системы которых «привязаны» к доллару или сильно от него зависят.
    В-третьих, осведомленные эксперты подчеркивают, что жесткость санкционного эмбарго на продажи иранской нефти была во многом мифологизирована, и что Иран в период эмбарго продавал не менее 300–400 тыс. барр./день своей «подсанкционной» нефти по «серым» схемам Турции, Китаю, ЮАР и ряду других стран. А это означает, что реально Тегеран в краткосрочной перспективе (без крупных инвестиций в нефтедобывающую отрасль) может лишь легализовать поставки на мировой рынок этих «серых» 300–400 тыс. барр. в день. А нарастить экспорт на 1 млн барр./день Иран будет способен лишь в долгосрочной перспективе, вложив в модернизацию и расширение добывающих мощностей десятки миллиардов долларов.

    Тем не менее, поступившее 24 января сообщение о том, что первый в Европе танкер с иранской нефтью пришел в Грецию, вновь взбудоражило глобальный нефтяной рынок.
    Еще одним фактором «медвежьего» (понижающего) давления на цены нефти стало принятое 19 декабря 2015 г. решение американской власти снять 40-летний (введенный после мирового нефтяного кризиса 1973 г.) запрет на экспорт нефти из США. Еще с начала декабря, до официального снятия запрета, в глобальных СМИ развернулась волна публикаций о том, что поток американской сланцевой нефти вот-вот «окончательно зальет мировой рынок», обрушив цены чуть не до 10 долл./барр.
    Однако эксперты отрасли напомнили, что США по-прежнему добывают только чуть больше половины потребляемой нефти. И что в избытке в Америке только «сверхлегкая» нефть и газовый конденсат из сланцев, а нефть других сортов США импортируют в нарастающих объемах.

    15 декабря 2015 г. этот же тезис развил генсек ОПЕК Абдалла Эль-Бадри, который заявил журналистам: «Чистый эффект от экспорта американской нефти на мировой рынок будет нулевым. Это не окажет влияния на цены, так как США останутся страной, импортирующей нефть. Они могут начать экспортировать какие-то объемы легкой низкосернистой сланцевой нефти. Однако при этом они продолжат закупать нефть более тяжелых сортов».
    Но и этот фактор для массированного экспорта американской нефти — препятствие не единственное. В начале января 2016 г. эксперты компании Energy Aspects подчеркнули, что в цене американской экспортной нефти, поступающей, например, в Европу, нужно учесть еще и «транспортную составляющую». И что по этой причине «Цена американской нефти WTI должна быть по крайней мере на $4 за баррель ниже стоимости Brent, чтобы экспорт из США был выгодным».
    Тем не менее, 21 января 2016 г. в Европу (порт Фос около Марселя) прибыл первый за 40 лет танкер с американской нефтью.
     
  9. Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть VII

    Рынок нефти уже давно не замыкается в рамках отдельных стран, которые ее добывают. Он стал мировым, глобальным. И потому при превышении глобального спроса над глобальным предложением цены на нефть могут сильно расти. А при превышении предложения над спросом — сильно падать


    Итак, мы разобрались в том, что практически нигде в мире (включая США, Канаду и подавляющее большинство стран ОПЕК) возможностей «понижающего» давления на нефтяные цены за счет наращивания предложения нефти — не осталось. Россия, поставившая в 2015 году постсоветский рекорд добычи и экспорта, также (о чем всё тревожнее говорят отечественные эксперты) довела свой «нефтяной» экспортный потенциал до сегодняшнего предела. Почти все наши нефтяные корпорации (как и в США, Саудовской Аравии, Мексике, Венесуэле, Бразилии и т. д.) уже сокращают стратегические инвестиции в разведку и разработку месторождений.
    Тогда какие еще факторы и в какой мере, способны создавать ту «понижающую» динамику глобального нефтяного рынка, которую мы наблюдаем в последние полтора года? Что создает эту динамику, которая привела к почти четырехкратному обвалу цен?

    Одним из самых популярных объяснений динамики нефтяных цен в последний год стала отсылка к росту «нераспроданных» запасов нефти у крупных добывающих стран, их добывающих корпораций, а также нефтяных трейдеров. Мол, владельцы переполненных хранилищ уже добытой нефти вынуждены сбрасывать эту нефть на рынок, и без того перенасыщенный, и «сбивать» цены.
    Масштабы таких запасов, несмотря на публикации в СМИ и официальных отчетах национальных и международных организаций, в точности неизвестны.
    Во-первых, дело в том, что и большинство корпораций, и большинство трейдеров о своем потенциале накопления запасов (суммарный объем емкостей хранения нефти), а также о размерах запасов ни перед кем отчитываться не обязаны. И, соответственно, многие из них об этом не отчитываются.
    Во-вторых, такие запасы, уже добытые и залитые на хранение (которые называют «материальными запасами», или «запасами физической» нефти»), — бывают разные по назначению.​
    Многие государства накапливают стратегические нефтяные резервы, которые предназначены для обеспечения национальных потребностей в период кризисов, ставящих под вопрос добычу и импорт нефти. Общепринятых норм накопления стратегических резервов не существует, но страны, которые принимают решение об их создании, как правило, исходят из объемов нефти, которые в условиях отсутствия импорта могут обеспечить национальное потребление в течение 3–5 месяцев.
    Наиболее известный пример — США, где стратегические нефтяные резервы накапливаются с середины 70-х годов ХХ века, с эпохи крупнейшего «кризиса нефтяного дефицита», который мы обсуждали ранее. В США они находятся в четырех группах подземных резервуаров на побережье Мексиканского залива, в штатах Техас и Луизиана. Эти резервуары — специально созданные (закачкой воды и растворением соли) полости в особых геологических структурах, так называемых «соляных куполах». Летом 2015 г. стратегические нефтяные резервы США составляли около 700 млн барр. (почти 100 млн тонн).

    Крупные стратегические резервы, по ряду экспертных оценок, имеются у Саудовской Аравии и Китая. Саудиты, по мнению ряда экспертов, создают резервы на случай чрезвычайных ситуаций (оппозиционных бунтов) в основных «нефтяных» провинциях, населенных преимущественно шиитами. Китай создает резервы по той причине, что ему приходится импортировать, причем в основном морем и издалека, более половины потребляемой нефти.
    Однако ни саудиты, ни правительство КНР официальных данных о своих стратегических нефтяных резервах не публикуют. И потому в прессе обсуждаются лишь «экспертные прикидки». Якобы, у Саудовской Аравии и у Китая на середину 2015 г. в стратегических резервах было примерно по 150 млн барр. нефти. Причем Китай уже второй год форсировано строит для своего стратегического нефтяного резерва (SPR) новые хранилища. И, по ряду сообщений прессы, намерен до конца 2016 г. увеличить стратегический резерв на 140–170 млн барр., а до 2020 г. — на 360–380 млн барр.

    Подчеркну, что государства свои стратегические резервы, как правило, на свободный рынок не выпускают: это своего рода «кризисный неприкосновенный запас». Хотя, отмечу, летом 2015 г. конгресс США обсуждал законопроект о продаже примерно 100 млн барр. нефти из стратегических резервов для финансирования «критически необходимых» инфраструктурных проектов. Осенью прошлого года даже были проведены «пробные» продажи небольших партий нефти — несколько сотен тысяч барр. — из стратегического резерва США. Однако их влияние на цены на нефть оказалось незначительным.
    Кроме стратегических резервов, у многих стран имеются не менее масштабные «коммерческие» запасы нефти. Если в США их постоянно публикуют официальные источники (в последние месяцы они в среднем составляли 480–485 млн барр.), то для большинства других стран эта информация, опять-таки, в основном базируется на экспертных оценках. Видимо, наиболее основательные из таких оценок публикует международная организация «Совместная инициатива по нефтяной статистике» (JODI).
    В Китае коммерческие запасы нефти оцениваются уровнем 200–250 млн барр., в Саудовской Аравии — 150–180 млн барр., в Иране — 40–70 млн барр. Сейчас коммерческие запасы в десятки млн барр. имеются у большинства стран, добывающих и потребляющих значительные количества нефти.

    Подчеркнем, что коммерческие запасы, в отличие от стратегических резервов, могут в любой момент становиться инструментом игры хозяев этих запасов на понижение цен на глобальном рынке. Достаточно неожиданно «выбросить на рынок» несколько сотен тысяч барр. нефти из коммерческих запасов — и цены почти наверняка пойдут вниз.

    Но пока мы видим, что происходит обратный процесс — неуклонное накопление и стратегических резервов, и коммерческих запасов нефти как в большинстве стран-нефтедобытчиков, так и в большинстве стран-потребителей. По последним данным Международного энергетического агентства (МЭА), объем материальных запасов нефти в мире в истекшем 2015 г. увеличился на 1 млрд барр. При этом МЭА сообщает, что только в развитых странах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) материальные запасы нефти превысили 3 млрд барр. — это объем мирового потребления нефти в течение почти 40 дней. И уже с осени прошлого года мировую прессу переполняют панические сообщения о том, что мировые коммерческие запасы нефти увеличиваются темпом более 1 млн барр./день, и что на планете кончаются объемы доступных емкостей (подземных, наземных и даже морских, танкерных) для хранения этих запасов.
    Конечно, такая паника насчет «исчерпания емкостей хранения» в большой степени связана с попытками подчеркнуть превышение производства нефти над его потреблением и масштабы «нефтяного избытка» на глобальном рынке. Объемы материальных запасов нефти в мире вправду приближаются к историческим максимумам. Но в действительности, как утверждают специалисты, пока что мировые незаполненные резервы емкостей хранения нефти составляют не менее 400–450 млн барр., а к концу нынешнего года должны вырасти еще на 150–200 млн барр. И, значит, в перспективе ближайших двух лет исчерпание емкостей для хранения нефти человечеству, скорее всего, не грозит.

    Для нашей темы — динамика мировых цен на нефть — в обсуждаемом вопросе хранимых запасов нефти важно следующее.
    Во-первых, сопоставляя цены на нефть с сообщениями о коммерческих запасах нефти на основном терминале их хранения в США — в Кушинге в штате Оклахома — мы видим, что рост или падение цен на нефть с динамикой коммерческих запасов связаны очень слабо. И потому рассуждения так называемых аналитиков о том, что «сегодня нефть упала на фоне повышения запасов в Кушинге на 3 млн барр.» — это, скорее, «объяснения для себя» или просто попытки дурачить публику.
    Во-вторых, мы видим, что никаких массированных распродаж мировых коммерческих запасов нефти не наблюдается, — эти запасы поддерживают или даже наращивают. И, значит, считать продажи коммерческих запасов одним из решающих факторов обрушения нефтяных цен — нельзя.
    В-третьих, стоит задаться вопросом: для чего такие гигантские коммерческие запасы накапливают, причем столь активно? Ведь не из «платонической любви к нефти», правда? Очевидно, что их накапливают, на фоне резко снизившихся цен, прежде всего для того, чтобы позже продать с максимальной выгодой. То есть? То есть накапливают в расчете на то, что цены на нефть вырастут! Причем (ведь безопасное хранение нефти дело вовсе не дешевое!) накапливают в расчете на то, что цены вырастут сильно, и вырастут в достаточно близкой — на горизонте максимум года или двух — перспективе!​
    У такого накопления есть вполне серьезные экономические основания. Поскольку — и я об этом уже говорил — фундаментальные, детально обоснованные расчеты показывают, что уровень цен на нефть, способный стратегически, на среднесрочное будущее, обеспечить инвестиции в отрасль для поддержания растущего спроса на нефть, составляет в ценах 2015 г. не менее 70–80 долл./барр.
    Но пока, как мы видим, нефтяные цены упали до многолетнего минимума и не растут. Все-таки, почему они не растут?

    Некоторые аналитики считают, что всё дело в продолжающемся мировом кризисе, на который в последнее время наложился еще один процесс — укрепление доллара в отношении большинства других, прежде всего так называемых «сырьевых», валют.

    Утверждается, что в условиях кризиса происходит следующее:
    напуганные кризисом держатели основной части мировых денег из развитых стран выводят свои деньги из стран развивающихся, которые в наибольшей мере подвержены «кризисным» рискам;
    развивающиеся страны, в основном экспортирующие сырье (в том числе страны нефтедобывающие), сталкиваясь с оттоком капитала, испытывают, во-первых, снижение курса своих национальных «сырьевых» валют в сравнении с «сильными» валютами (прежде всего с долларом) и, во вторых, финансовые дефициты. Кроме того, при ослаблении валют у этих стран возникают (и нарастают) проблемы с возвратом «подорожавших» валютных кредитов, взятых в развитых странах;
    для восполнения финансово-инвестиционных дефицитов и возврата кредитов при ослабленной национальной валюте развивающиеся страны начинают «гнать» на мировой рынок возрастающие количества сырья, чтобы компенсировать валютные дефициты увеличением физических объемов экспорта. В результате на мировых рынках возникают избытки сырья и падение цен на него;
    погружаясь в кризис, развивающиеся страны стремятся улучшить свой торговый баланс за счет максимального снижения объемов импорта. Поскольку и у власти, и у граждан таких стран всё меньше денег, они сокращают приобретение импортных товаров и услуг из развитых стран;
    развитые страны, сталкиваясь с сокращением спроса на свои товары и услуги в развивающихся странах, снижают (за ненадобностью) производство этих товаров и услуг. И, значит, сокращают закупки сырья из стран развивающихся, тем самым наращивая избыток сырья на глобальных рынках и дополнительно снижая цены.​
    Таким образом, возникает «замкнутый круг кризисности». Или, в терминах теории технических систем, «положительная обратная связь», усугубляющая кризисные процессы и в развивающихся, и в развитых странах.
    В последнее время при обсуждении такой модели кризиса обращают особое внимание на то, что принятое в середине декабря 2015 г. решение Федеральной резервной системы (ФРС) США о повышении базовой ставки всего на четверть процента (из диапазона 0–0,25 % в диапазон 0,25–0,5 %) — привело к новому всплеску оттока капиталов из развивающихся стран в страны развитые, и прежде всего в США. В США и местному, и иностранному капиталу практически нет применения в реальной экономике, но появилась возможность не только надежно хранить деньги в подорожавших долларах — в банках и американских ценных бумагах, — но еще и чуть-чуть зарабатывать на доходах от американских казначейских облигаций, а также на увеличившихся процентных выплатах по банковским вкладам.

    Этот процесс, конечно же, подхлестывает глобальный кризис. И заставляет развивающиеся страны (в том числе нефтедобывающие) выбрасывать на мировые рынки — ради того, чтобы «свести концы с концами» в национальных бюджетах — дополнительные объемы сырья. В связи с такими, всё более явными, тенденциями в мировой экономической аналитике уже появились статьи, обвиняющие ФРС США в преднамеренном углублении мирового кризиса ради привлечения дополнительных капиталов в Америку для финансирования растущего внешнего долга.
    Иногда, обсуждая влияние на нефтяные цены товарно-валютных диспропорций нынешнего кризисного глобального рынка, заодно подчеркивают, что дело еще и в том, что нефть — специфический товар, характеризующийся так называемым «неэластичным» спросом.
    Поясню, что это такое.

    Есть товары и услуги, спрос на которые сильно зависит от того, насколько покупатели готовы тратить на них деньги. Например, если бюджет — семьи, корпорации или государства — очень скудный, то семья может отложить покупки нового телевизора и деликатесов, корпорация — расходы на обновление парка оборудования и дивиденды акционерам, государство — затраты на неприоритетные инфраструктурные или промышленные проекты.
    Поставщик таких товаров и услуг не может серьезно поднять на них цены в случае повышения спроса, или понизить цены в случае снижения спроса. Объем покупок в основном зависит не от предложения на рынке, а от состояния бюджета (кошелька) семейных, корпоративных, государственных потребителей. Спрос на такие товары и услуги, без которых, в принципе, можно обойтись, называют «эластичным».

    Но есть товары и услуги, без которых обойтись очень трудно или невозможно. Нельзя обойтись без продовольствия, без воды, без лекарств, без услуг врачей и т. д. Если ребенок голодает или болен, семья готова платить за еду и лекарства любую цену. И если они на рынке в дефиците, продавцы эти цены практически всегда «задирают». А если на рынке высокая конкуренция за покупателя, и продовольствие и лекарства в избытке, продавцы цены снижают, чтобы продать свой товар и не быть вытесненными с рынка. (Подчеркну, что здесь я говорю о классических конкурентных рынках, а не о рынках, деформированных монопольными и олигопольными сговорами производителей, спекулятивными играми и т. д.)
    Спрос на рынках таких товаров и услуг, без которых нельзя обойтись, называют «неэластичным». И цены на подобных рынках (вновь оговорю, в том случае, если рынки имеют классический характер) сильно зависят от соотношения спроса и предложения.

    Современное государство не может обойтись без нефти, поскольку без нее встанут фабрики и заводы, поезда, автомобили и корабли, химические комплексы и многое другое. Причем — еще раз подчеркну — рынок нефти уже давно не замыкается в рамках отдельных стран, которые ее добывают. Он стал мировым, глобальным. И потому при превышении глобального спроса над глобальным предложением — цены на нефть могут сильно расти. А при превышении предложения над спросом — сильно падать.
    Как я уже ранее писал, все продавцы и покупатели на нефтяном рынке это прекрасно понимают. И следят за спросом и предложением, стараясь не допускать дисбалансов, то есть нефтяного дефицита или избытка. Однако это — «в нормальной ситуации». Но сейчас, как уже не раз говорили статусные зарубежные и российские эксперты, в глобальной экономике формируется некая загадочная «новая нормальность». В которой эти привычные механизмы регулирования баланса на рынке, вроде, могут и не срабатывать.
    Так может быть, нынешнее падение нефтяных цен все-таки определяется глобальным превышением предложения над спросом?

    В последнее время стала уже привычной фраза, с которой комментаторы российских и мировых СМИ регулярно начинают сводку экономических новостей: «Цены на нефть продолжают падение на фоне сокращения спроса и повышения предложения на рынках».
    Давайте всё же внимательно присмотримся к тому, что происходит на нефтяном рынке с предложением и спросом.
    Наиболее авторитетными источниками сводной информации о состоянии глобального нефтяного рынка считаются Международное энергетическое агентство (МЭА), аналитическая группа Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК) и Администрация энергетической информации США (EIA). Кроме того, собственные аналитические обзоры по статистике спроса и предложения нефти на глобальном рынке регулярно выпускают крупнейшие нефтяные корпорации (British Petroleum, ExxonMobil и др.), крупные аналитические агентства (Wood Mackenzie, Bloomberg и т. д.), а также экспертные подразделения крупнейших финансовых групп (Morgan Stanley, Goldman Sachs, Standard Chartered, JPMorgan и пр.).

    Так что же они нам сообщают?
    Сразу отметим, что данные МЭА и практически всех западных организаций и банков постоянно и намного (в среднем на 1,5–1,7 млн барр./день) превышают данные ОПЕК. По мнению ряда экспертов, это расхождение связано с тем, что ОПЕК не включает в нефтяную статистику производство и потребление газового конденсата, в то время как западная аналитика, как правило, относит конденсат к «сверхлегкой нефти» и учитывает именно как нефть.
    Отметим также, что в массовых СМИ в последний год постоянно публикуются — преимущественно со ссылками на аналитиков крупнейших банков — сообщения о преобладании предложения над спросом на мировом нефтяном рынке, существенно завышенные в сравнении с официальной статистикой.
    В связи с этим мы будем ориентироваться на данные основных международных и национальных «нефтяных» организаций.

    Согласно ежеквартальным докладам МЭА, в начале 2014 г. избыток нефти на глобальном рынке составлял примерно 0,3 млн барр./день. В 3 квартале 2014 г. избыток превысил 1,0 млн барр./день. Во 2 кв. 2015 г. избыток достиг 2,3 млн барр./день, а в 4 кв. 2015 г. снизился до 1,5 млн барр./день.
    Данные отчетов EIA в основном отличаются от данных МЭА незначительно, хотя для 3 кв. 2014 г. EIA дает превышение предложения нефти над спросом на уровне 0,9 млн барр./день, а не 1,0 млн барр./день, как у МЭА.
    Статистика ОПЕК по превышению предложения над спросом в этот период в целом повторяет данные МЭА и EIA, хотя на 4 кв. 2015 г. ОПЕК называет уровень избытка нефти на рынке в 1,4 млн барр./день.
    Теперь перейдем к прогнозам спроса и потребления на ближайшее будущее. Прежде всего, на 2016 г.

    МЭА на 2016 г. прогнозирует среднегодовой спрос на нефть на уровне 95,7 млн барр./день (на 1,2 млн барр./день выше, чем в 2015 г.) и считает, что среднегодовое предложение составит 97,2 млн барр./день — на 1,5 млн барр./день больше, чем спрос. Причем основными факторам избыточного предложения на нефтяном рынке МЭА считает наращивание экспортного потенциала Ирана и сокращение, в результате кризиса, темпов роста спроса в Китае.
    EIA, в отличие от МЭА и ОПЕК, публикует свои данные по мировому спросу и предложению нефти не раз в квартал, а ежемесячно. И заодно пытается (хотя не вполне ясно, насколько обоснованно) давать на ближайший год помесячный прогноз динамики мирового спроса и предложения.
    По оценке EIA, среднегодовой мировой спрос на нефть в 2016 г. составит 95,2 млн барр./день, а среднегодовое предложение 95,9 млн барр./день, то есть на 0,7 млн барр./день больше.
    EIA дает свой прогноз и на 2017 г.: среднегодовой спрос на нефть составит 96,6 млн барр./день, среднегодовое предложение — 96,7 млн барр./день. То есть EIA считает, что в 2017 г. глобальные спрос и предложение в основном фактически сойдутся в балансе нефтяного рынка.

    ОПЕК прогнозирует в 2016 г. рост мирового спроса на 1,3 млн барр./день, до 94,2 млн барр./день, а среднегодовое предложение оценивает в 94,9 млн барр./день. То есть оценивает вероятный среднегодовой избыток нефти на рынке в 0,7 млн барр./день — примерно столько же, как EIA, и вдвое ниже, чем МЭА.

    А теперь вернемся к EIA и перейдем к ее помесячному прогнозу на 2016 год.
    Аналитики EIA считают, что максимальное превышение мирового предложения над спросом в 2016 г. — более 1,5 млн барр./день — будет в январе и мае, и что к сентябрю спрос и предложение практически сойдутся в балансе на уровне около 96,5 млн барр./день. А далее предложение будет в некоторых случаях лишь незначительно (на 0,25–0,3 млн барр./день) превышать спрос.
    Означает ли реализация такого прогноза, что цены на нефть к осени 2016 года существенно вырастут? Вовсе нет. Если аналитики EIA определяют вероятную среднегодовую цену нефти BRENT в нынешнем году примерно в 40 долл./барр. (то есть предсказывают заметное повышение цены в сравнении с ее январскими значениями около 30 долл./барр), то большинство аналитических служб крупнейших мировых банков (Goldman Sachs, Morgan Stanley, Royal Bank of Scotland, Standard Chartered и др.) считают иначе. Они, как правило, подчеркивают, что Иран полон решимости быстро возвращать свою «досанкционную» долю мирового рынка нефтяного экспорта, и что Китаю в нынешнем году предстоят более жесткие финансово-экономические испытания и снижение спроса на нефть.

    Из этого многие банковские аналитики делают вывод, что нефтяные цены еще не достигли дна, и что они могут упасть до 25, 20 или даже до 16 долл./барр. И что цены начнут восстанавливаться (то есть, повышаться) в лучшем случае на исходе 2016 г., а скорее, только в 2017 г.
    Но ведь и аналитические службы EIA, МЭА и ОПЕК иранский и китайский факторы при прогнозировании цен также наверняка учитывают. Тогда возникает законный вопрос: с чем может быть связан такой нефтяной «ценовый пессимизм» банковских аналитиков?
     
Загрузка...