1. Всем пользователям необходимо проверить работоспособность своего электронного почтового адреса. Для этого на, указанный в вашем профиле электронный адрес, в период с 14 по 18 июня, отправлено письмо. Вам необходимо проверить свою почту, возможно папку "спам". Если там есть письмо от нас, то можете не беспокоиться, в противном случае необходимо либо изменить адрес электронной почты в настройках профиля , либо если у вас электронная почта от компании "Интерсвязь" (@is74.ru) вы им долго не пользовались и хотите им пользоваться, позвоните в СТП по телефону 247-9-555 для активации вашего адреса электронной почты.
    Скрыть объявление

Обсуждение Конкурентная экономическая борьба между странами

Тема в разделе "Экономика и предпринимательство", создана пользователем Stirik, 31 июл 2017.

  1. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 31 июл 2017
    Необходимость экономической борьбы возникает из диктата стран с сильной экономикой.
    Каковы перспективы в этом противостоянии?
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 499.781.664 Очки 8 ноя 2018
    #1
    dok нравится это.
  2. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 25 ноя 2017
    Окончание:
    Энергетическая война.
    Часть 9. СНГ
    Думаете, я вообще решил «уйти в политику»? Вовсе нет, поскольку СНГ – это «Сургутнефтегаз». Про «политический» СНГ вспоминают все реже, а «геоэнергетический» СНГ по-прежнему живет и процветает.

    Впрочем, и о нем «большие» СМИ пишут очень немного, но это не от того, что писать не о чем, а от того, что такова вот воля исполнительных органов управления компании: «Чем меньше о нас говорят, тем спокойнее нам работать». Что такое «исполнительный орган СНГ»? Открываем устав и читаем: «Единоличным исполнительным органом управления Общества является генеральный директор». Простенько и коротенько. Как там у Людовика с порядковым номером 14 было? «Государство – это я»? Дело, если и было, давнее, а Владимир Леонидович Богданов – наш с вами современник. Генеральным директором СНГ он стал в 1984 году, и с той поры этот пост не покидал и не покидает, как ВИНК СНГ не покидает город Сургут. Единственная нефтяная компания постсоветской России, центральный офис которой никогда никуда «не уезжал».
    Владимир Леонидович настолько «любит» СМИ, что в 2013 году кто-то из журналистов, не выдержав, дал вот такое описание этого человека.

    [​IMG]

    Трудовой путь Богданова поразительно похож на этапы пути Вагита Алекперова, разве что названия географических пунктов другие. Родился в 1951 в селе Суерка Упоровского района Тюменской области. 1973 – закончил политех в Тюмени по специальности «горный инженер по бурению нефтяных и газовых скважин», и далее: помощник бурильщика, бурильщик, старший инженер, начальник смены, главный инженер, главный технолог, зам начальника управления, зам генерального директора. В общем, ни одного «прыжка» через ступеньку – карьера в режиме «бульдозера», буквоедское знание и понимание любой работы, необходимой нефтянику. Отличие от карьеры Алекперова только в одном: Богданов никогда не работал вне Тюменщины, никогда не испытывал желания стать «начальником союзного масштаба».

    Кто-то называет его «затворником», а вот сургутцы полагают настоящим патриотом своего края. Мало что изменилось и в наши дни: Владимир Леонидович все так же любит ездить на мотоцикле по родным краям, по деревне родителей, в которой все так же проводит свои отпуска – сено помочь убрать. Про него рассказывают много небылиц, хотя сочинять их не просто: маловато материала на «приличный компромат» во всем, что касается личной жизни.
    «Форбс» определяет его личное состояние в 2-3 миллиарда (сумма колеблется в зависимости от курса акций СНГ), а он – по меньшей мере до 2010 года – передвигался на работу пешком, поскольку жил в соседней девятиэтажке. Жена до выхода на пенсию трудилась инженером, приемная дочь преподает в средней школе. Ни тебе шикарных вилл в России и за границей, ни великосветских раутов, ни скандалов с длинноногими девицами, и даже на официальных приемах Богданов способен оттащить собеседника в тихий угол и «замучить» разговорами на производственные темы. Скучно, в общем – не Прохоров ни разу.

    Каким образом в 1993 Богданов сумел добиться получения «удельного» княжества, мало что известно. Разве что на ум приходит волшебное слово «тюменцы»: припомните имена Алекперова, Шафраника, Путилова. В указе 1403 из трех «изначальных» ВИНК была самой маленькой и скромной – всего один НПЗ в Киришах, что под Санкт-Петербургом в Ленинградской области (да, грешен я – очень мне нравится, что Санкт-Петербург остается «столицей» именно Ленинградской области), зато место уж географически очень выгодное, впритык к европейскому рынку сбыта. Сейчас мы «с придыханием» норовим произносить слово «Санкт-Петербург», а тогда, в 1992 году, никакими нынешними ассоциациями это слово из общего ряда не выделялось. Разве что скандальной популярностью Анатолия Собчака, который демонстрировал свои личные амбиции при любом удобном и не удобном случае.
    В 1993 Собчак, что называется, «вышел на тропу войны» с Богдановым. В Петербурге в сентябре 1994 года внезапно возникла ПТК – Петербургская Топливная Компания, учредителями которой стали весьма уважаемые городские организации – аэропорт Пулково, Балтийское морское пароходство, комитет по управлению городского имущества Петербурга и так далее. И вот президент ПТК Анатолий Собчак провозгласил, что передача СНГ топливной базы «Ручьи» и сети городских АЗС на баланс СНГ, предусмотренная указом ЕБНа 1403 … отменяется. СНГ был обвинен во всех городских топливных кризисах, а ПТК провозглашена спасительницей, да и просто замечательной организацией. Как и кого могла «спасать» ПТК, которая закупала бензины и дизель только на НПЗ Кириши, принадлежавшей СНГ, науке не известно, но такой вот была история бандитского Петербурга.
    Нет, я не оговорился – говоря об истории становления ПТК, мы оказываемся именно в нем – прославленном кинематографистами бандитском Петербурге. По сведениям газеты «Ведомости» вице-президентом и реальным совладельцем ПТК был Владимир Кумарин (Барсуков), еще двумя совладельцами – Александр Малышев и «скромный бизнесмен» Илья Трабер. Для тех, кто успел позабыть – речь о лидерах «тамбовской» группировки, «малышевцах» и об «Антикваре». Каким образом интересы этих авторитетов были переплетены с интересами питерской мэрии – история темная и запутанная, а для СНГ этот эпизод закончился расставанием и с «Ручьями», и с городскими АЗС.

    Проиграл ли Богданов или это было нечто иное? В начале 90-х словечко «бартер» было весьма популярно: рубль дешевел не по дням, а по часам, предприниматели норовили рассчитываться друг с другом встречными поставками товаров и взаимными услугами. К чему отнести факт того, что в 1994-1995 в Сургуте друг за другом ушли в мир иной с десяток воров в законе? Ну, вероятнее всего, с какими-то серьезными заболеваниями и случайным стечением обстоятельств. Так вот и получилось, что вокруг СНГ в Сургуте не осталось никаких посредников-прилипал – повезло. Причем везение было настолько случайным, неожиданным, что в 1996 году, когда «Менатеп» активно искал «под себя» ВИНК, климат города Сургута показался Михал Борисычу Ходорковскому исключительно вредным.

    Богданов – редкое по чистоте явление, олицетворяющее суть лихих 90-х. С одной стороны – вырвана в частную собственность немалая и перспективная часть общенародного состояния, жесткие расправы с любыми конкурентами. С другой – уже к моменту проведения залогового аукциона 1996 года в СНГ была создана система льгот для сотрудников – их больше 30 штук. За стаж, за ночную работу, за работу на морозе, за рационализацию, за работу по выходным и в праздники, за …, за … Льготы деньгами, пенсиями, жильем, пособиями для детей, дополнительными днями к отпускам… Есть название для такого явления? Капитализм с социалистическим нутром? Социализм с капиталистическим мурлом? В общем – целая поляна для фантазий.
    Фантазию частенько проявляют и журналисты крупных изданий. К примеру, несколько лет кряду Владимира Богданова называли «самым скрытым кадровым резервом» Путина, приписывая владельцу СНГ какой-то невероятно высокий уровень отношений с президентом России. Либеральная часть господ журналистов называла СНГ «тайным карманом» Путина, объявляя Владимира Владимировича «истинным владельцем» этой ВИНК. Откуда такие фантазии, на фоне которых даже выдумка «Гейдар Алиев – настоящий отец Вагита Алекперова» как-то так себе? Думаю, что причин сразу две, и обе они проистекают из особенностей характера Богданова. В мире «нефтянки» за ним прочно закрепилась кличка «Кулачок», поскольку Владимир Богданов придерживался и придерживается крайне жестких принципов. “Мы никогда и ничего не просили у государства, кроме нормальных законов, и ни просить, ни выторговывать особых условий для себя не намерены впредь” – цитата из одного крайне немногочисленных его интервью.

    “У “Сургутнефтегаза” выручка от экспорта самая высокая. Потому что “Сургутнефтегаз” никогда не имел на Западе каких-нибудь подставных структур, как это делают другие, кто сами себе нефть продают. Мы никогда не использовали трансферных схем» – еще одна цитата, из интервью российскому изданию «Форбс».
    И это – не самореклама, СНГ действительно аккуратно платил все налоги задолго до прихода Сердюкова, что и позволило СНГ аккумулировать остатки денежных средств на собственных счетах. Одно из следствий такого консерватизма – то, что кризис 1998 года СНГ практически «не заметила». СНГ – единственная нефтяная компания России, которая никогда не участвовала в слияниях и поглощениях, но при этом стабильно наращивала и наращивала добычу. СНГ – единственная нефтяная компания России, которая никогда не снижала уровень добычи нефти. Даже у Алекперова был спад добычи в 1993-1995, а вот у Богданова – ни разу. Никаких бешеных рывков или невероятных провалов – небольшими шагами, но только вперед и вперед. Богданову просто не стоит мешать – и все будет в порядке.

    Богданов совершенно наплевательски относится к потребностям СМИ вываливать на-горА сенсации, скандалы, расследования, он никогда не предпринимал никаких усилий для создания положительного собственного «реноме». Собственно, каким он был при «той» власти, таким и остается: резкий, бескомпромиссный, способный покрыть в три этажа подчиненных в случае каких-то «грехов» с их стороны, умеющий работать с полной самоотдачей и мало обращающий внимание на собственный внешний вид. Он ведь был не типичным «красным директором» – никакого пресловутого «блата», партийной карьеры, он прошагал все ступени лестницы, начиная с помощника бурильщика. Кто такой «помощник бурильщика» и что он делает на нефтяных приисках? Как это может повлиять на характер человека?
    Очевиднее становится и то, что Богданов именно сам прекратил собственный поход во власть: поработав депутатом ВС РСФСР от Тюменского избирательного округа после выборов 1990 года, больше Владимир Леонидович ни в одних федеральных выборах не участвовал. Ну, вот не тот у него характер, чтобы участвовать в кулуарных интригах и в борьбе негласных группировок. В конце концов, можно как угодно относиться к утверждению, что свою империю Владимир Богданов строил без политического влияния — исключительно из соображений экономической целесообразности. Самое главное, что Богданов всеми своими успехами в бизнесе продемонстрировал то, что ему чужд и абсолютно не свойствен авантюризм. Люди с таким «дефектом» редко идут в политику. У них слишком развит инстинкт самосохранения. Хотя нужно признаться, что в российской политике не хватает именно таких прагматиков. Владимир Богданов сильно напоминает, пожалуй, американских передовиков капиталистического производства XVIII-XIX веков. Особенно он похож на первого Рокфеллера и старшего Форда.

    И все так же при нем три его заповеди: денег в долг не брать, средства не распылять и иметь все свое. Деньги на счетах компании (рекордная отметка – 30 млрд долларов) используются для участия в аукционах и торгах за новые месторождения, для участия в инвестиционных проектах, для активно продолжающихся в компании НИОКР по самым разным направлениям нефте- и газодобычи.
    Как и в случае с Лукойлом и Вагитом Алекперовым, про Владимира Богданова можно задать вопрос, звучащий чисто риторически: мог человек с таким вот характером допустить даже намек на то, что контроль над доставшейся ему ВИНК может перейти к другим людям? Ответ, согласитесь, очевиден.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 406.505.972 Очки 1 ноя 2018
    Последнее редактирование: 26 ноя 2017
    #41
    dok нравится это.
  3. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 1 дек 2017
    Поскольку на нефтяном рынке не действуют запреты ВТО, то можно использовать механизмы демпинга и картельных сговоров как способы манипуляции рынком. В результате в нефтяном сегменте глобальной экономики классический рынок «работает неправильно»
    И нефтяники-профессионалы, и эксперты отрасли всё чаще и тревожнее заявляют, что в мировой нефтяной отрасли — в том числе в ценообразовании на нефтяном рынке, — царит нарастающий хаос.
    Импортеры и потребители нефти низким ценам, разумеется, рады. А вот для производителей нефти обрушение мировых цен, конечно, событие очень болезненное. И, казалось бы, именно низкая цена на нефть должна беспокоить этих производителей больше всего. Однако это не вполне так. Если не все производители нефти, то, по крайней мере, их большинство больше всего обеспокоено не столько даже этой самой низкой ценой, а крайней нестабильностью цены. Тем, что в экономике именуется «волатильностью».

    Если бы цена на нефть была устойчиво низкой (например, те 45 долларов за баррель сорта BRENT, до которых она порой падает в условиях волатильности), то было бы ясно, что такие-то и такие-то проекты прибыльны (рентабельны), а такие-то и такие-то убыточны. Но колебания цены, пусть даже в диапазоне от 45 до 53 долларов за баррель, для огромного числа долгосрочных проектов делают прогноз рентабельности невозможным. И это оказывает на отрасль сокрушительное воздействие.
    Потому что в условиях мирового кризиса, результатом которого стало весьма существенное снижение прибыльности большинства энергоемких производств, даже такие, не очень масштабные, хаотичные и непредсказуемые нефтяные ценовые «прыжки», наблюдаемые в последние месяцы, не позволяют планировать ключевые производственные программы.
    Бурить новые скважины или не бурить? Запускать проект расширения нефтеперерабатывающего завода или не запускать? Начинать производство новых «солнечных» панелей для «домашней» энергетики — или же не начинать, поскольку на них может просто не оказаться спроса на рынках?

    Хаос на нефтяном рынке ставит подобные вопросы перед многими. И, значит, создает потребность понять его причину.
    Однако у любого хаоса, как правило, не бывает одной-единственной ясной причины — причин всегда множество. Соответственно, есть и множество переплетающихся причинно-следственных связей. Кроме того, у большинства процессов развития того хаоса, который я обсуждаю, — очевидным образом не имеющего отношения к тому, что синергетики именуют «самоорганизующимся хаосом», — бывают вполне конкретные и заинтересованные хозяева.
    Для России, в экономике которой экспорт нефти и экспортные валютные доходы по-прежнему играют очень большую (прямо скажем, слишком большую) роль, проблемы нефтяного рынка и хаоса на нем относятся к разряду жизненно важных.
    Потому попробуем повнимательнее присмотреться и к причинам этого хаоса, и к вероятным хозяевам этих причин.
    Почему произошло обрушение цен на нефтяном рынке? И почему эти цены регулярно «прыгают» то вверх, то вниз? Что это за хаос?

    В мировой (в том числе, профессиональной) прессе на этот счет есть несколько основных объяснений.
    Чаще всего сегодняшний «нефтяной хаос» рассматривают в рамках классической теории равновесия в системе «рыночное предложение — рыночный спрос» (в данном случае «добыча — потребление»). Мол, идет глобальный кризис, происходит падение потребления и спроса, а американская «сланцевая революция» нарастила мировую добычу нефти, да и все остальные мировые нефтедобывающие субъекты не хотят терять свои прибыли от экспорта.
    В результате, мол, налицо рыночное неравновесие — превышение предложения над спросом. Которое не только обрушивает цены, но и самим фактом неравновесия заодно всё время «нервирует» рыночных игроков. Смотрите, мол, как реагирует нефтяной рынок на рост или сокращение стратегических запасов нефти в США, данные о которых еженедельно публикует Американский институт нефти...

    Тогда весь анализ проблемы сводится к тому, как спрогнозировать динамику предложения и динамику спроса.
    Будет ли при низких ценах на нефть «выдыхаться» американская «сланцевая революция», которая в основном и нарушила долгосрочный баланс предложения и спроса на нефтяном рынке, потянув вниз цены, — или же не будет?
    Когда и с какими объемами нефтедобычи на глобальный рынок после снятия санкций может вернуться Иран, и насколько он может усилить неравновесие?
    Как долго способны удерживать нынешние масштабы добычи и экспорта нефти Саудовская Аравия и Россия?
    Сохранит ли Китай в условиях кризиса высокие темпы роста потребления нефти или не сохранит?
    Являются ли долгосрочными кризисные процессы и сокращение спроса на нефть в крупных развивающихся странах? Готова ли наращивать потребление нефти Европа, заявляющая о начале выхода из кризиса? И так далее.

    А вопрос о неких субъектах рынка, которые, мол, целенаправленно устраивают на нем кризисные «безобразия», — в рамках такого подхода ставить бессмысленно. Потому что, мол, так работает — иногда неизбежно приводя к кризисам — Его Величество Рынок.
    Действует ли эта классическая «рыночная» причина в качестве одного из факторов обрушения цен и «нервного» поведения нефтяного рынка? Безусловно, действует. Но наверняка есть и другие причины. Какие?
    Многие аналитики описанием и прогнозом классических рыночных равновесий не ограничиваются. Они в своих публикациях пытаются рассмотреть хаос на рынке нефти как «среду особой рыночной конкуренции». Почему особой? Потому что в мировой «нефтянке» (в отличие от большинства сфер современного глобального товарного рынка!) не действуют жесткие правила Всемирной торговой организации, ВТО.

    Какие выводы делают авторы рассуждений об «особости» нефтяного рынка? Они пишут, что, мол, ни на каких глобальных товарных рынках официальных картелей уже давно нет, их запретили и «изжили», а в мировой «нефтянке» картель живет, здравствует и поставляет на рынки около трети мировой нефти, оказывая решающее влияние на цены. И называется этот картель — Организация стран-экспортеров нефти, ОПЕК.

    Мол, ОПЕК, которая при ее создании крупнейшими странами-нефтедобытчиками в 1960 г. объявила одной из своих главных целей регулирование добычи для обеспечения стабильности нефтяных цен, сейчас эту свою функцию исполнять отказалась. А поскольку на нефтяном рынке не действуют запреты ВТО, то можно использовать механизмы демпинга и картельных сговоров как способы манипуляции рынком, чем члены ОПЕК и занимаются. В результате в нефтяном сегменте глобальной экономики классический рынок «работает неправильно».

    Авторы таких рассуждений пишут, что Саудовская Аравия — фактический «хозяин» ОПЕК, способный в считанные дни увеличивать либо снижать поток своей нефти на мировые рынки, — поставила необъявленной целью вытеснение с глобального рынка своих главных конкурентов, в том числе новоявленных американских «сланцевиков», при помощи демпингового обрушения цен на нефть до уровня ниже рентабельности добычи для большинства этих конкурентов. Отсюда, мол, и нынешние мировые ценовые нефтяные «безобразия».
    Сторонники этого аналитического подхода заявляют, что фактически в мире развертывается ценовая война за нефтяные рынки. А далее обсуждается, прежде всего, вопрос о том, против кого направлено главное острие нынешней демпинговой ценовой войны.
    Кто-то пишет, что война идет против американцев с их сланцевыми разработками и канадцев с их нефтяными песками. Кто-то — что против Венесуэлы, обладателя самых больших в мире запасов нефти в бассейне реки Ориноко, но с высокой себестоимостью добычи. Кто-то считает, что демпинг направлен против России — с ее новой, «слишком независимой» международной политикой, но одновременно со слишком высокой зависимостью экономики от нефтеэкспортных доходов.

    Далее, нередко высказывается гипотеза о том, что Саудовская Аравия затеяла нынешнюю демпинговую нефтяную войну по негласной договоренности с Китаем. Которому для поддержки его (по-прежнему очень высоких) темпов экономического роста требуется много нефти, но именно дешевой нефти.
    Наконец, существует и гипотеза о том, что та же Саудовская Аравия затеяла эту войну по согласованию с дружественными себе (?) США против враждебных (?) США России, Венесуэлы и Ирана.
    И так далее.

    Одновременно сторонники данного аналитического подхода обсуждают и то, какие у конкурентов Саудовской Аравии есть возможности снижения себестоимости нефти, чтобы выдержать давление демпинга стран ОПЕК, добывающих очень дешевую нефть, и сохранить рентабельность своей добычи. Обсуждается и то, какие страны ОПЕК (обычно речь, опять-таки, идет о главном экспортере — Саудовской Аравии) и как долго могут поддерживать демпинговую ценовую политику вытеснения с рынка конкурентов без тяжелых последствий для собственной финансовой, бюджетной, общеэкономической и социально-политической устойчивости.
    Есть ли рациональное зерно в объяснениях нынешнего «нефтяного хаоса» спецификой данного сегмента глобального рынка? Наверняка есть.
    Кроме перечисленного, в прессе встречается (хотя и редко) еще один подход к проблеме «нефтяного хаоса». В рамках этого подхода ключевым фактором управления хаосом называют финансовые спекуляции на рынке так называемой «виртуальной нефти». То есть торговлю деривативами — обязательствами купить в оговоренном будущем определенное количество нефти.

    Это и деривативы первичные (сроком до 6 лет) — так называемые фьючерсы и опционы, и новые — вторичные или даже третичные деривативы. То есть ценные бумаги, созданные на основе смешанных пакетов нефтяных, продовольственных, металлургических и т. д. фьючерсов и опционов. А поскольку объем мирового рынка спекуляций «виртуальной нефтью» давно превышает объемы добычи и потребления реальной, «физической» нефти, спекуляции не могут не оказывать давления на цены. Значит, этот фактор «хаотизации» нефтяных рынков тоже нельзя не принимать во внимание.
    Так какие же факторы и в какой мере оказывают нынешнее (признаем, очень болезненное для России) хаотизирующее влияние на глобальный нефтяной рынок? И что из этого следует?
    Давайте разбираться...
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 406.505.972 Очки 1 ноя 2018
    #42
    dok нравится это.
  4. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 3 дек 2017
    Продолжение:
    Трейдинговые компании, которые контролируют огромные объемы реальной, физической нефти, в очень существенной степени влияют на предложение и цены на глобальном нефтяном рынке

    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть II

    Что происходит с нефтяным предложением и спросом?
    Если внимательно посмотреть на обобщенные данные статистики производства и потребления нефти в последние годы, картина выглядит следующим образом.
    Мировая добыча нефти, в кризисе 2008 года снизившаяся с 86 млн баррелей в день до 83 млн баррелей в день, далее практически непрерывно растет в среднем за год на 1,3–1,5 млн баррелей в день. И в нынешнем году достигла примерно 93 млн баррелей в день.
    При этом статистика потребления нефти за этот же период показывает (и по данным Международного энергетического агентства, и по данным авторитетных экспертных групп из Бритиш Петролеум, Томсон-Рейтерс и др.), что мировое производство и потребление нефти довольно точно (с максимальными кратковременными «отскоками» не более чем на 1,5–3 млн баррелей в день) друг с другом совпадают.

    Почему это так происходит — вполне понятно.
    Дело в том, что основная часть мировой добычи нефти (это в первую очередь касается поставок по трубопроводам) оговорена более или менее долгосрочными контрактами на продажу, заключенными еще до того, как нефть добыта. За нарушение таких контрактов грозят серьезные санкции. Поэтому производители добывают примерно столько нефти, сколько законтрактовано, и накапливают сравнительно небольшие резервные избытки в своем резервуарном парке или даже (как правило, ненадолго) в специально для этого зафрахтованных танкерах.

    Остальная нефть — это добыча для так называемых «спотовых» прямых поставок. В том числе, неизвестным заранее покупателям на нефтяных биржах в Роттердаме, Сингапуре и других регионах мира по неизвестной заранее цене. Здесь правила такие: выяснил, где есть дополнительный спрос, пригнал танкер — и выставил на продажу. Если, например, по причинам неожиданного повышения спроса в каком-либо регионе мира возникает дефицит нефти определенного сорта (то есть, состава и качества), — спотовые продавцы уже наготове. И оперативно направляют на соответствующую региональную биржу танкеры для покрытия возникшего дополнительного спроса.

    Однако в этой картине глобального рынка реальной, физической нефти есть важные и редко обсуждаемые нюансы.
    Первый важный нюанс состоит в том, что напрямую продает свою нефть потребителям только часть производителей. Как правило, это крупные и крупнейшие нефтяные компании. Остальная нефть, добытая различными компаниями (как крупными, так и средними и мелкими), сначала продается торговым посредникам рынка — трейдерам.
    Главная причина необходимости посредников состоит в том, что сегодняшний рынок — почти любой товарный рынок — это сложная и затратная система. Особенно это касается такого непростого (пожароопасного и крупнотоннажного) товара, как нефть. Которую нужно где-то хранить, на чем-то перевозить, смешивать до нужной сортности (об этом — ниже), оберегать, страховать от потерь, распределять по потребителям и так далее.

    Все эти «заботы» и берут на себя (вместе с торговой прибылью, маржой) нефтяные трейдеры. И если крупнейшие производители — нефтяные транснациональные компании уровня «Экссон-Мобил», «Бритиш Петролеум» или «Петрочайна» — создают и используют свои собственные трейдинговые подразделения, то более мелким компаниям эта дополнительная нагрузка «непрофильной» деятельностью чаще всего просто «не по карману». Они продают свою нефть трейдерам.
    И в результате трейдинговые компании, которые контролируют огромные объемы реальной физической нефти, в очень существенной степени влияют на предложение и цены на глобальном нефтяном рынке. Как именно влияют — рассмотрим чуть позже.
    Второй важный нюанс глобального нефтяного рынка состоит в том, что сырая нефть в промышленности почти нигде не используется. Для ее превращения в потребляемый рыночный товар нефть перерабатывают в различные нефтепродукты — от бензина, керосина и дизельного топлива до сложных химических продуктов, масел, гудрона и т. д.

    Полноценная качественная переработка нефти — это очень сложный многоступенчатый технологический процесс. Занимаются этим нефтеперерабатывающие заводы (НПЗ), которые практически всегда «настроены» на определенный, причем достаточно узкий, диапазон сортов нефти.
    Однако нефть, добываемая на разных месторождениях в разных регионах мира, — очень разная. Бывает нефть с высоким содержанием легких фракций (по составу — почти чистый бензин). Бывает нефть, в значительной части состоящая из жидких углеводородов типа бутана (и более тяжелых), которые называют газовым конденсатом. Бывает нефть с высоким содержанием тяжелых (битумных) фракций. Бывает нефть с низким содержанием серы и с высоким содержанием серы. И так далее. Потому каждый тип нефти требует от НПЗ специфического набора технологий переработки.
    По этой причине в мировой торговле нефтью уже давно сложилась практика разделения нефти на некоторые так называемые эталонные, или «маркерные» сорта, для которых определен конкретный набор свойств по плотности, вязкости, содержанию серы и т. д.

    Таковы, в частности, маркерные сорта американской нефти West Texas Intermediate (WTI), нефти европейских североморских месторождений Brent Crude (BRENT), ближневосточной нефти Dubai Crude и Arab Light, российской нефти Urals и Siberian Light, и т. д.
    НПЗ во всем мире, как правило, строятся и оборудуются в расчете на определенный тип перерабатываемых сортов нефти (и соответствующие технологии переработки). «Перенастройка» завода (то есть всей технологической цепочки) на переработку других сортов нефти — дело сложное, не быстрое и дорогое, а для некоторых «старых» НПЗ — вообще почти невозможное.
    По этим причинам производители нефти или трейдеры, во-первых, для продажи «подгоняют» свою нефть к показателям определенного маркерного сорта (в том числе, смешивая в нужных пропорциях нефть с различных месторождений). И, во-вторых, по той же причине заключают долгосрочные контракты на поставку в расчете на переработку нефти определенного сорта на конкретных НПЗ.

    Эти обстоятельства приводят к существенному усложнению глобального нефтяного рынка с точки зрения баланса спроса и предложения. Усложнение касается выяснения вопроса о том, где и для каких НПЗ есть или предполагается дефицит или избыток нефти определенного сорта и как покрыть этот дефицит (например, изменить состав поставляемой смеси) или куда перенаправить избыток. Причем на каждый из маркерных сортов цены формируются исходя из его качества (с точки зрения сложности переработки и стоимости получаемых нефтепродуктов) и «балансировочного» дефицита или избытка данного сорта на глобальном рынке.
    То есть, производители и трейдеры должны балансировать глобальный нефтяной рынок не только по объемам поставок, но и по маркерным сортам. И те производители, которые (из-за отсутствия нефтяных месторождений нужного типа) не могут обеспечить поставки «дефицитного» сорта, оказываются в положении аутсайдеров в данном «сортовом» сегменте нефтяного рынка.
    Тем не менее, поскольку этот рынок именно глобальный, и поскольку на нем есть как долгосрочный (контрактный), так и краткосрочный (спотовый) сегменты поставок, современный нефтяной рынок задачи балансировки спроса и предложения по маркерным сортам тоже вполне успешно решает. Пусть иногда с некоторой задержкой («лагом») по времени в сравнении с ростом или спадом спроса, но решает.

    Таким образом, даже с учетом специфики переработки на НПЗ с ее разделением на маркерные сорта нефти, спрос и предложение на глобальном нефтяном рынке, как правило, балансируются достаточно быстро. Добыча с небольшим лагом по времени падает или растет практически в том же темпе, что и спрос.
    При этом никто из поставщиков не тратит деньги на добычу нефти, которую он не сможет в ясной перспективе выгодно продать. И никто из потребителей не создает слишком большие долговременные запасы нефти из опасений, что ее вдруг негде будет купить. В том числе и потому, что хранение физической нефти — дело очень не дешевое. Это и затраты на строительство и обслуживание (или аренду) наземных хранилищ или танкеров, и затраты на перекачку нефти в хранилища и из них, и затраты на страховку безопасного хранения данного (горючего, а иногда и взрывоопасного) сырья.
    По указанным причинам и государства (многие их которых создают собственные «кризисные» стратегические резервы нефти), и крупнейшие компании-производители, и крупнейшие компании-потребители, как правило, создают хранимые резервы реальной, физической нефти только в размере двух-четырехмесячного спроса или предложения в соответствующем сегменте нефтяного рынка.
    Описанное выше «благолепие», на которое и ориентируются в своем анализе нефтяного ценового хаоса «классические рыночники», нарушается при вхождении мировой экономики в кризисные процессы. Особенно в такие процессы «непредсказуемой кризисности», которые сейчас стало модно называть «глобальной турбулентностью».

    Что вызывает главные «турбулентности» на том нефтяном рынке, который мы рассматриваем?
    Это, прежде всего, крупные военно-политические конфликты в ключевых нефтедобывающих регионах, которые ставят под сомнение объемы и стабильность поставок сырья из этих регионов. То есть создают дефицит нефти на мировом рынке.
    Перечислю наиболее известные из этих «войн нефтяного дефицита».

    В 1951 году Великобритания в ответ на национализацию своих нефтяных активов в Иране правительством премьера Мохаммеда Мосаддыка наложила эмбарго на поставки иранской нефти на мировые рынки. Естественно, возник существенный мировой дефицит нефти.
    Следующий кризис нефтяного дефицита произошел в 1956–1957 гг. после того, как президент Египта Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий канал, которым на условиях концессии владел англо-французский концерн Suez Channel Company. Рассмотрение военно-политического сюжета, касающегося предыстории и развития «Суэцкого кризиса», выходит за рамки нашей темы. Здесь лишь отметим, что после фактической оккупации Синайского полуострова Израилем и подключения к войне против Египта Великобритании и Франции — Саудовская Аравия объявила этим странам нефтяное эмбарго. Одновременно Сирия перекрыла нефтепровод, обеспечивающий поставки в Европу нефти Иракской нефтяной компании; кроме того, была почти полностью выведена из строя система нефтяного транзита в Кувейте. Эта «нефтяная война» шла с осени 1956 г. до весны 1957 г.

    В 1967 г. арабские страны во главе с Египтом собрали силы для реванша против Израиля, однако потерпели поражение. Тогда Саудовская Аравия, Ливия, Алжир, Ирак и Кувейт объявили нефтяное эмбарго странам, поддержавшим Израиль, — США, Великобритании и частично ФРГ.
    В следующей арабо-израильской «войне Судного дня», начатой в 1973 г. Египтом и Сирией, Саудовская Аравия (к тому моменту ставшая крупнейшим мировым экспортером нефти) и другие арабские страны вновь объявили нефтяное эмбарго странам, оказывающим политическую и военную (вооружениями) поддержку Израилю. Это вызвало очередной глобальный (и довольно продолжительный) кризис нефтяного дефицита.
    Во всех перечисленных случаях «войн нефтяного дефицита» мировые цены на нефть скачком резко возрастали в 2–5 раз и проявляли ту самую высокую волатильность, которая сейчас так «нервирует» мировую экономику.
    Были в новейшей истории мировой нефтяной отрасли и кризисы, связанные с «войнами нефтяного избытка».
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 419.872.236 Очки 2 ноя 2018
    #43
    dok нравится это.
  5. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 4 дек 2017
    Продолжение:

    В СССР предательские сегменты нашей элиты использовали экономический шок сокращения экспортных доходов для игры на «перенаправление» объявленной «Перестройки» в русло, ведущее к разрушению страны

    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть III

    Очевидно, что «нефтяной избыток» возникает тогда, когда предложение нефти на мировом рынке существенно превышает спрос. Однако, как я показал ранее, гибкость современного рынка физической, реальной нефти позволяет ему достаточно быстро балансировать спрос и предложение. Тогда почему приходится говорить о «кризисах нефтяного избытка» и «войнах нефтяного избытка»? В чем состоят причины длительных разбалансировок рынка?
    Первая причина состоит в ошибках прогнозов спроса и предложения со стороны производителей нефти. Причем речь идет об ошибках, связанных с непредсказанными экономическими и военно-политическими кризисами. Именно такой «военно-экономический» кризис нефтяного дефицита произошел в 70-х годах прошлого века, а затем перетек в «военно-экономический» кризис нефтяного избытка в середине 80-х годов.
    Как я писал ранее, крупнейший затяжной кризис нефтяного дефицита был связан с «арабским эмбарго» 1973 г. После поражения арабской коалиции в «войне Судного дня» с Израилем государства Персидского залива прекратили или резко сократили поставки нефти странам, поддержавшим Израиль, прежде всего — США и Голландии. Хотя эмбарго начали поэтапно снимать уже весной 1974 г., нефтедобывающие страны ОПЕК во главе с Саудовской Аравией получили возможность диктовать потребителям гораздо более высокие цены на нефть. Уже в ходе эмбарго цена на нефть взлетела с 3 долл./барр. до 11,5 долл./барр., а к 1980 г. она достигла 35–37 долл./барр.

    Реакцией большинства развитых стран Запада стали:
    развитие новых технологий снижения энергоемкости промышленности, а также технологий и практик энергосбережения;
    активизация разработки альтернативных источников энергии, включая ядерную энергетику и расширенное потребление угля и природного газа, а также развитие ветровой и солнечной энергетики;
    разработка и освоение новых технологий нефтедобычи из сложных месторождений, включая морской шельф, глубоко залегающие месторождения и месторождения в слабопроницаемых породах.​
    Кроме того, нефтедобывающие страны, не входящие в арабскую коалицию (Венесуэла, Нигерия, Мексика, Канада, Норвегия, а также СССР), начали резко наращивать добычу и экспорт нефти, стремясь «покрыть» ее дефицит, возникший в результате арабского эмбарго.

    В результате к началу 1980-х гг., доля стран ОПЕК в глобальной торговле нефтью сократилась с половины рынка до примерно трети рынка. И когда в этот момент ОПЕК во главе с Саудовской Аравией решила более активно возвращаться на нефтяной рынок, наращивая экспорт, на нем — впервые за долгое время — обнаружился некоторый избыток сырья, и цены начали, хотя сначала незначительно, снижаться.
    Перелом наступил в 1985 г. После того, как администрация американского президента Р. Рейгана решила использовать «нефтяное оружие» против СССР. Который быстро превращался в одного из главных игроков на мировом нефтяном рынке и формировал из доходов нефтяного экспорта очень существенную часть своего бюджета.

    В начале 1984 г. США начали через «третьи страны» тайные поставки вооружений Ирану, который в это время вел войну с Ираком. В результате иранская «революционная гвардия» начала добиваться серьезных успехов против иракских войск. В том числе в районе Басры, всё ближе к кувейтским и саудовским нефтяным месторождениям. А в мае 1984 г. проиранские боевики совершили несколько крупных терактов в Эр-Рияде.
    Напуганный этими событиями саудовский король Фахд запросил военно-политических гарантий безопасности у США. Вашингтон пообещал королю и военную поддержку, и политические гарантии в обмен на учет американского нефтяного интереса — обрушение цены на нефть.

    К лету 1985 г. Саудовская Аравия начала расконсервировать свои нефтяные резервы и наращивать добычу и экспорт. К концу 1985 г. саудовская нефтедобыча выросла с 2 млн барр./день до 10 млн барр./день(!!!). На мировом рынке возник, причем внезапно, непредсказуемо для других производителей и потребителей, гигантский избыток нефти. Соответственно, мировые цены на нефть рухнули с 30–32 долл./барр. до 11–12 долл./барр.
    СССР начал терять десятки миллиардов долларов экспортных доходов. И не только на нефти, но и на экспорте оружия, которое основные его покупатели — Иран, Ирак, Ливия — уже не могли оплачивать, поскольку потеряли на падении цен на нефть свои собственные экспортные доходы. А в СССР предательские сегменты нашей элиты использовали экономический шок сокращения экспортных доходов для игры на «перенаправление» объявленной «Перестройки» в русло, ведущее к разрушению страны.

    Это была, видимо, крупнейшая в истории рукотворная «война нефтяного избытка».
    Две следующие «войны нефтяного избытка», как правило, объясняют «побочными результатами» глобальных кризисов. Но при этом «как бы забывают» рассмотреть причины кризисов.

    Так, летом 1997 г. до России докатилась волна мирового кризиса, начавшаяся на рынках Юго-Восточной Азии и резко и надолго сократившая глобальный спрос на нефть. Однако сейчас в мире уже написано очень много о том, что это был вполне рукотворный военно-экономический кризис. Сначала пул западных (прежде всего, американских) инвестфондов и банков «накачивал» экономики и фондовые рынки стран Юго-Восточной Азии дешевыми кредитными деньгами и портфельными инвестициями. Затем этот же пул начал лихорадочно выводить деньги с бирж этих стран, а далее требовать возврата кредитов.
    Финансово открытые экономики глубоко закредитованных стран начали рушиться «по принципу домино». В том, что касается нефтяного рынка, цены на нефть упали с 26 долл./барр. в начале 1997 г. до 9–10 долл./барр. в середине 1999 г.

    О вполне рукотворных «военных» причинах мирового экономического кризиса, начавшегося в 2008 г. (опять-таки исходящего из США и «запущенного» целенаправленными кредитно-деривативными махинациями крупнейших американских банков и инвестфондов), также написано много. Кризис вновь сопровождался резким снижением глобальной экономической активности и, соответственно, мирового спроса на нефть. В результате «кризисного избытка» цены на нефть обрушились со 140 долл./барр. в мае 2008 г. до 45 долл./барр. на рубеже 2009 г. и лишь затем начали медленно восстанавливаться.

    Здесь необходимо рассмотреть вопрос о том, откуда берется нефть для создания этих самых кризисных «избытков». Ведь, как мы видим, ее потребление непрерывно растет. Оно с 83 млн барр./день в кризисе 2008 г. к сегодняшнему моменту увеличилось до 93 млн барр./день.
    В 2013 г., обсуждая в нашей газете энергетические войны, я уже писал о том, что главным ответом человечества на угрозы исчерпания нефтяных богатств планеты стали новые технологии поисков и разработки нефтяных месторождений. В последние десятилетия ключевыми направлениями этих технологических изысканий стали морские (шельфовые) месторождения и так называемый «сложные» месторождения суши.
    А поскольку угроза скорого исчерпания собственных нефтяных ресурсов уже в 70-х годах ХХ века с особой остротой встала перед США — крупнейшим мировым потребителем нефти, то именно американцы первыми занялись новыми технологическими возможностями расширения своей нефтяной ресурсной базы.

    Признаки кризиса нефтеснабжения США возникли уже в начале 70-х годов прошлого века, когда нефтяной импорт США быстро увеличивался на фоне активного промышленного роста страны и «бума» тотальной автомобилизации Америки. Именно по этой причине арабское эмбарго после «войны Судного дня» оказалось для США столь болезненным и рассматривалось именно в «военно-экономическом» ракурсе. И именно по этой причине в США уже в середине 1970-х годов был поставлен вопрос о возможностях и путях обеспечения «нефтяной независимости».

    О каких возможностях и путях идет речь?
    Одним из наиболее «системных» ответов Америки на кризис нефтяного дефицита стали крупные капиталовложения в технологии разведки и разработки морских (шельфовых) нефтяных месторождений.
    Шельфовая добыча нефти во всем мире активизировалась еще в 50-х годах ХХ века. Однако вплоть до 70-х годов, из-за несовершенства методов разведки месторождений и отсутствия эффективных технологий морского бурения, освоение большинства морских нефтяных запасов ограничивалось максимальными глубинами моря в первые десятки метров.

    Новые американские технологии разведки (прежде всего, так называемая 3D-сейсморазведка) и бурения морских скважин с различных типов морских платформ позволили приступить к освоению глубин моря 100, 200 и так далее метров. Если в конце 70-х годов примерно 85 % нефти морских месторождений добывали с глубин не более 100 м, то уже в середине 80-х годов появились разработки на глубинах 300 м, а в начале 90-х годов — до 700 м.
    Такие «морские» технологии быстро освоили ключевые американские нефтяные корпорации и быстро переняли корпорации европейские (британские, норвежские, французские) и арабские. Американцы сначала осваивали собственные морские месторождения в Мексиканском заливе и вблизи Атлантического побережья, европейцы — на шельфе Северного моря, арабы — в Персидском заливе. А затем все эти нефтяные «мегакорпорации» начали экспансию в другие регионы мира — на западное побережье Африки (Гвинейский залив), в Карибское и Южно-Китайское моря, на северное побережье Австралии и так далее.

    При этом, конечно, совершенствовались технологии и росли осваиваемые глубины моря. К началу нынешнего века добычу нефти уже вели на глубинах моря до 2000 м и на глубинах месторождений, считая от дна, более 3000 м.
    В результате быстро росла и доля нефти, добываемой с морского дна. Если в 1960 году составляла чуть более 10 % от общемировой добычи, то в 1980 году она увеличилась до 23 %, а в 2005-м — составила около 30 % мирового производства нефти.
    Но затем этот рост резко затормозился. И не потому, что разведанная «морская» нефть иссякла. Дело в том, что стоимость морской добычи (прежде всего, затраты на бурение и поддержание в рабочем состоянии промысловых скважин) быстро растет с увеличением глубины моря. И в результате даже на самых богатых месторождениях оказывается заметно выше, чем на суше.

    Для освоения месторождения в море приходится строить гигантские и сложнейшие сооружения — нефтяные платформы. Крупная нефтяная платформа — это небольшой город-завод с собственной системой жизнеобеспечения, причалами и вертолетными площадками, на котором вахтовая смена персонала обычно проводит две недели. Полная масса подобного циклопического сооружения, предназначенного для разработки глубоководных месторождений нефти или газа, — многие сотни тысяч тонн, а цена может составлять 7–12 млрд долларов
    Но дело не только в цене. Добыча нефти или газа в море отличается высоким уровнем климатических, технологических и военно-террористических рисков.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 419.872.236 Очки 2 ноя 2018
    #44
    dok нравится это.
  6. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 5 дек 2017
    Продолжение:
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть IV

    Предыдущую статью мы завершили рассмотрением специфики немалых дополнительных инвестиций в добычу нефти на морских месторождениях, а также указанием на повышенные погодные, технологические и военно-террористические риски такой добычи.
    А риски эти очень серьезные.

    Так, например, в 1982 году у берегов Канады в результате сильнейшего урагана перевернулась и затонула американская платформа Ocean Ranger. Никого из 84 человек, находившихся на платформе, спасти не удалось. Знаменитый ураган «Катрин» в 2005 году сильно повредил или уничтожил треть морских нефтяных платформ, работавших в Мексиканском заливе.
    Кроме того, нефтяные платформы взрывоопасны и пожароопасны. Например, хорошо известны печальные последствия пожара в 2001 г. на крупнейшей на тот момент бразильской платформе Р-56. В ходе пожара и взрывов погибли 10 нефтяников, произошел существенный разлив нефти, платформа затонула. А взрыв и пожар на платформе Deepwater Horizon корпорации ВР в Мексиканском заливе в 2010 г. привел не только к тому, что платформа затонула, но и к гибели 11 нефтяников, разливу около 5 млн баррелей (более 600 тыс. тонн) нефти и гигантской экологической катастрофе.

    Наконец, не редкость и террористические атаки на морские нефтяные платформы. На рубеже XXI века на платформы в Гвинейском заливе неоднократно нападали нигерийские террористы. Известны попытки террористических нападений на платформы в Южно-Китайском море и Персидском заливе. В июле 2011 г., на фоне расследования дела о терактах Андерса Брейвика, норвежская полиция объявила о передаче в суд дела о террористическом заговоре исламистов, планировавших взрыв на одной из крупнейших нефтяных платформ в Северном море.
    Потому даже самые мощные нефтедобывающие корпорации идут на огромные (и долго окупающиеся) инвестиции в морскую разработку нефти только в тех случаях, когда осваивают крупное месторождение. Однако себестоимость добываемой нефти, с учетом названных выше специфических «морских» капиталовложений, не может быть низкой. И, соответственно, прогнозы долгосрочного снижения цен на нефть приводят к сокращению числа крупных проектов шельфовой нефтедобычи.

    Поскольку американская «сланцевая нефть» сегодня у всех на слуху как чуть ли не главный фактор глобальной трансформации мировых нефтяных (и вообще энергетических) рынков, ее стоит рассмотреть подробнее. У добычи нефти из слабопроницаемых пород (глинистых и битуминозных сланцев и песчаников, трещиноватых известняков и доломитов и т. п., которые часто для упрощения все вместе называют сланцами) — своя непростая специфика. Как я уже объяснял ранее в нашей газете, просто пробурив скважину, из таких пород нефть не получить.
    Нужно, во-первых, резко увеличить площадь соприкосновения скважины с породами. То есть длину скважины в продуктивном нефтеносном (или газоносном, технология примерно одинаковая) пласте, который в США называют «плеем». И нужно, во-вторых, резко увеличить проницаемость плея вдоль скважины. То есть создать широкие поры, которые позволят нефти, накопленной в тонких порах пласта, либо под пластовым давлением, «самотеком», либо за счет откачки (снижения давления в скважине), пойти на поверхность.
    Для увеличения площади соприкосновения скважины с плеем используется направленное бурение вдоль него. То есть пробурив вертикальную скважину до середины плея, ее затем направляют горизонтально или наклонно. Причем если пять-семь лет назад типовая длина скважины в плее составляла первые сотни метров, то сейчас некоторые такие скважины уже бурят длиной до 3–4 километров. Кроме того, в последнее время с целью максимального использования одной вертикальной скважины всё чаще из нее бурят несколько горизонтальных скважин в разных направлениях (кустовое, или веерное, бурение).

    Такое бурение стоит очень недешево даже с использованием разработанных в США весьма совершенных технологий. Так, на одном из крупнейших «сланцевых» месторождений, Bakken на границе США и Канады, стоимость бурения одной скважины (без «кустовых» дополнений) составляет $6–8 млн. Причем специфика сланцевых месторождений заключается в том, что скважин нужно бурить очень много. Почему — обсудим чуть ниже.
    После того, как скважина в плее пробурена, в ней делают так называемый фрекинг, то есть гидравлический разрыв порового пространства нефтеносного плея. Для этого в скважину закачивают под давлением специальный водный раствор, содержащий пропант — смесь песка или искусственно изготовленных гранул определенного размера со множеством химических добавок (1–2 % от объема воды).

    В эти добавки, состав которых производители пропанта детально не раскрывают, ссылаясь на коммерческую тайну, входят кислота для растворения связующего (чаще известкового)«цемента» горной породы, клеящие вещества для закрепления песчаных гранул в трещинах гидроразорванного пласта, добавки, обеспечивающие нужную степень вязкости смеси для гидроразрыва, и т. д.
    Причем эти вещества не только в большинстве своем ядовиты. Они, как и специально подобранный песок или искусственные гранулы для гидроразрыва, недешевы. И потому стоимость фрекинга достигает 25–35 % стоимости подготовленной к эксплуатации скважины, и такая скважина обходится в $8–11 млн.
    В США — и благодаря «природному подарку» в виде наличия крупных нефтеносных структур на территории, и благодаря современным геофизическим методам исследований глубоко залегающих пород — выявлено много сланцевых нефтяных и газовых месторождений. Которые, в ходе освоения технологий направленного бурения и фрекинга, начали интенсивно разрабатываться и давать Америке весьма существенный прирост добычи нефти. Отметим, что хотя этот процесс активно пошел уже в «эпоху Обамы», поначалу он его администрацией не поддерживался.

    Политико-стратегическое отступление
    Обама пришел на президентский пост на фоне падения собственной американской нефтедобычи. К 2008 г. она с пикового уровня 1985 г. в 9 млн баррелей в день снизилась до исторического минимума примерно в 5 млн баррелей в день. Налицо были прогнозы усугубления этой тенденции и, соответственно, риски роста зависимости Америки от импорта нефти. Исходя из энергетической стратегии США (поддержанной обеими главными партиями страны — и республиканцами, и демократами), Обама считал задачу максимального обеспечения «энергетической независимости» Америки одним из главных приоритетов своей политики.
    Однако Обама, в соответствии с давней стратегией демпартии, разработанной еще при Клинтоне Альбертом Гором, заявил лозунг обеспечения энергобезопасности США прежде всего за счет «альтернативной», так называемой «зеленой» энергетики. И выступал как за ужесточение для нефтяников «экологических» требований, так и за введение соответствующих ограничений на разработку нефтегазовых, в том числе сланцевых, месторождений.

    Это был «партийный консенсус». Представители демпартии заявляли, что к 2035 г. 80 % электрогенерации в США должны обеспечивать экологически чистые технологии, в первую очередь ветер и солнце. В связи с этим администрация Обамы намеревалась за 10 лет резко сократить налоговые льготы для нефтяников и газовиков, но сохранить или даже расширить льготы для компаний так называемой возобновляемой энергетики.
    Однако после того, как нефтяники и газовики (а это в основном оппоненты Обамы из республиканской партии) предъявили успешные результаты сланцевой добычи, Обама поменял политику. Сначала он объявил газовую электрогенерацию важным фактором сравнительно экологически чистого перехода к энергетике возобновляемых источников, а затем отказался от давления на Конгресс в направлении лишения нефтегазовой отрасли налоговых льгот.

    В результате, несмотря на нарастающие протесты экологов, сланцевая нефтедобыча в США бурно развивалась, причем получая существенные налоговые льготы по сравнению с добычей из традиционных и морских месторождений (в частности, на «сланце» самые большие затраты — на бурение — не облагаются налогом). И, кроме того, в отличие от традиционных и морских месторождений, «сланцы» разрабатываются практически без серьезного экологического контроля. Реально вопрос экологического ущерба от сланцевой добычи в США ставится в единственном случае: при подаче исков в суд пострадавшими владельцами земли, на которой велась добыча, или их соседями.

    Экологические риски сланцевой добычи
    Таких исков уже немало. Поскольку, во-первых, при сланцевой добыче, как я уже сказал, бурится особенно много скважин. В результате аварийные прорывы смеси для гидроразрыва на поверхность по стволу скважины на «сланцах» случаются чаще, чем на традиционных нефтяных месторождениях. К тому же и то, что прорывается из сланцевых скважин на поверхность, гораздо опаснее, чем на традиционных месторождениях. Поскольку это не только кислота и ядовитые спецхимикаты, но и пластовый метан и, кроме того, еще и вещества с повышенной радиоактивностью.
    Как я уже писал в нашей газете ранее, органическое вещество нефтяных «сланцев», как правило, за миллионы лет формирования осаждает на себе из природных вод большое количество радиоактивных элементов, которые растворяются кислотой пропанта и могут при авариях выходить на поверхность. В их числе опасный продукт радиоактивного распада — газ радон, попадание значительных количеств которого в легкие человека часто приводит к злокачественным опухолям.
    Кроме того, в районах активной сланцевой добычи геофизики отмечают возникновение аномальной сейсмичности. Так, в штате Оклахома, где разрабатываются крупные сланцевые месторождения «Кушинг», «Вудфорд» и др., сейсмичность после начала их разработки начала расти с каждым месяцем. Сейчас здесь в зонах добычи нефти нередко в одну неделю фиксируется несколько землетрясений магнитудой выше 3 баллов.

    В марте нынешнего года администрация Обамы начала новую экологическую атаку на сланцевую добычу. Бюро по управлению землями администрации США объявило новые правила регулирования сланцевой добычи на землях, находящихся в федеральной собственности. Правила регулируют бурение скважин, отведение и очистку сточных вод, а также раскрытие данных о химическом составе используемого пропанта, и пока касаются только государственных земель (на которых, отмечу, уже пробурено около 100 тысяч нефтяных и газовых скважин). Далее планировалось сделать эти правила образцом для тех административных регуляторов во всех штатах, которые контролируют нефтегазовую промышленность на частных землях.
    Однако Федеральный судья штата Вайоминг наложил запрет на использование этих правил даже на государственных землях. Почему? На том основании, что «Конгресс не предоставил необходимых полномочий Бюро по управлению землями для регулирования процесса гидроразрыва пласта. Согласно нашей конституции, только решением Конгресса США Бюро по управлению землями может получить подобные полномочия».
    А поскольку у Обамы позиции в Конгрессе слабые (республиканское большинство, связанное с нефтяниками, резко против новых правил), понятно, что на поддержку Конгресса по этому вопросу президенту рассчитывать не стоит.
    То есть Обама этот «экологический бой» с нефтяниками проиграл. И разработка «сланцев» — пока — продолжается и на государственных, и на частных землях с большими налоговыми преференциями и без экологического контроля.
    И, признаем, с очень крупными коммерческими результатами.

    Успехи и проблемы американской «сланцевой» нефти
    С 2008-го по 2015 год суммарная нефтедобыча в США выросла с 5 млн баррелей в день до 9,6 млн баррелей в день, причем на фоне падения производства нефти на традиционных месторождениях. Весной 2015 г. доля «сланца» в американской нефтедобыче оценивалась более чем в 50 % — примерно в 5 млн баррелей в день.
    Этот высокий уровень добычи устойчиво держался, несмотря на падение мировых цен на нефть ниже 50 долл./барр. А также несмотря на множество доказательных сообщений о том, что средний ценовый уровень минимальной рентабельности сланцевой добычи нефти — 65–75 долл./барр.

    Почему так происходит?
    Причин несколько.
    Во-первых, большинство добывающих компаний, особенно крупных и средних, захеджировали (то есть застраховали) свои риски снижения цен на нефть кто на полгода-год, а кто и на два года, причем на ценовых уровнях 85–95 долл./барр. — то есть обзавелись «длинными» фьючерсными контрактами на поставки своей нефти по старой высокой цене. Но сейчас всё больше таких контрактов завершается, а в новых хеджевых контрактах речь идет уже о ценовых уровнях ниже 40 долл./барр.
    Во-вторых, «сланцевые» компании до недавних пор показывали гигантские запасы своих месторождений, что являлось основанием и для получения этими компаниями очередных крупных банковских кредитов, и для торговли своими облигациями на фондовом рынке. А без постоянного денежного потока «на сланце» работать просто невозможно — нужно постоянно и много бурить, а также делать фрекинг. То есть приходиться держать при себе специализированную буровую/сервисную компанию.

    Но с доказанными запасами у очень многих компаний сейчас большая проблема. Дело в том, что еще с 2009 г. нефтяные компании, «опьяненные» огромными масштабами предполагаемых резервов (не доказанных коммерческих запасов, а именно резервов) сланцевых месторождений, обнаруженных при геофизических исследованиях и разведочном бурении, начали добиваться пересмотра правил бухгалтерской отчетности по своим сланцевым месторождениям. И добились. В документах на разработку, которые компании подают по новым нормам отчетности в Комиссию по ценным бумагам и биржам США, SEC, установлено разрешение заявить о высоких коммерческих запасах нефти и поставить их на баланс компании, но с условием начать их разработку в течение пяти лет.
    Однако при этом SEС ежегодно производит перерасчет рентабельности разработки месторождений на будущий год на основании усреднения помесячных данных о рыночной цене нефти за предыдущий год. И если на нынешний год «цена рентабельности» от SEС составила (из-за очень высоких цен рынка до осени 2014 г.) 95 долл./барр., то на 2016 г. она упала до 51 долл./барр. И сейчас оказывается, что многие компании, включая крупнейшие, имеют на балансе запасы, которые разрабатывать совершенно нерентабельно.
    Почему их поставили на баланс — понятно. Чем больше запасы на балансе, тем дороже акции компании на бирже, тем легче торговать облигациями, и тем проще получать кредиты в банках на продолжение и наращивание добычи.

    Однако теперь наступает, как говорится, «время расплаты», то есть массированного списания запасов в результате падения цен на нефть. По экспертным оценкам, Chesapeake Energy потеряет 45 % нефти на балансе (а это более 1,1 млрд барр.), Bill Barrett Corp. — 40 %, Oasis Petroleum — ровно треть балансовой нефти. Таковы проблемы у «сланцевых гигантов». Что же касается многих средних и мелких компаний, то они потеряют на балансах еще больше. С соответствующими последствиями для кредитоспособности и шансов благополучно продолжать добычу.
    А кредитоспособность на «сланце» — решающий вопрос. Потому что, повторю, здесь нужно очень много бурить, на что денег от текущих продаж добытой нефти просто не хватает. Она в том, что «сланцевые» скважины работают с высокой нефтеотдачей очень недолго. На традиционных месторождениях на суше или в море, где нефть добывают из пластов с высокой естественной проницаемостью, типовые сроки прибыльной работы каждой скважины составляют 20–30 лет. Более того, в США сейчас еще прибыльно эксплуатируются, пусть и с небольшой нефтеотдачей продуктивного пласта в несколько баррелей в сутки, скважины, которые были пробурены и оборудованы более 100 лет назад — в начале ХХ или даже в конце XIX века!

    А вот на сланце ситуация иная. Там нефтеотдача плея падает очень быстро, в среднем на 40–45 % уже за первый год работы скважины. А через 2–2,5 года уровень нефтеотдачи чаще всего опускается до 7–10 % от первоначального. И, значит, для сохранения уровня добычи нужно бурить новые и новые скважины и проводить в них фрекинг.
    Но это, повторю, означает в среднем тратить на скважину 10 млн долл. А на серьезном месторождении постоянно работают (и выходят на неприемлемо мизерную добычу) сотни и тысячи таких скважин, которые, опять таки, нужно постоянно заменять на новые.
    Даже при высоких ценах на нефть и большом денежном потоке от текущих продаж нефти нефтяные компании при такой финансовой нагрузке новым бурением и фрекингом без кредитов обойтись не могут. Банки до недавних пор давали им такие кредиты с удовольствием. Поскольку имели место высокие цены на нефть и большие объемы коммерческих запасов на балансах. В силу этого, акции и облигации, торговавшиеся на фондовых рынках, покупали с удовольствием.

    А теперь, увы, заемные деньги оказываются под всё большим вопросом. По последним данным, совокупные долги американских сланцевых компаний превысили $180 млрд, объемы покупок их акций за полгода упали в 10–12 раз, объемы покупок облигаций — в 5–6 раз.
    И этот затык в отрасли прекрасно показывает такой индикатор, как Baker Hughes, еженедельно отслеживающий в нефтяной отрасли США количество работающих буровых установок. Если в начале осени 2014 г. таких установок было 1600, то сейчас их 570, то есть почти втрое меньше.
    Меня могут спросить: но почему при этом, как утверждают официальные данные американского «Управления энергетической информации», добыча нефти в США снижается очень слабо — с 9,6 млн баррелей в день в апреле 2015 г. (рекорд американской нефтедобычи за 45 лет) до 9,1 млн баррелей в день в сентябре?

    Отвечаю.
    Во-первых, в сланцевом сегменте отрасли добыча уже заметно снижается. И это снижение — пока — частично компенсируется лишь наращиванием добычи на новых морских платформах компаний «Шеврон» и «Роял датч шелл» в Мексиканском заливе, в которые эти компании сделали огромные инвестиции до начала кризиса нефтяных цен.
    Во-вторых, что делает компания, у которой нет денег на новое бурение, но накопились большие кредитные долги? Она активнее качает нефть из уже работающих скважин, тратя деньги, вырученные от продаж, на обслуживание долгов (процентные выплаты) и, по возможности, на частичный возврат кредитов. Качает до тех пор, пока скважины дают хоть какую-то нефтеотдачу и можно продавать нефть и финансово хоть как-то «оставаться на плаву».

    А еще такая компания пытается максимально «оживить» действующие скважины новыми технологическими методами.
    Сейчас из таких методов особенно популярен так называемый «рефрекинг». Это повторный гидроразрыв плея, то есть закачка в скважину, теряющую эффективность, новой порции пропанта и песка. Утверждается, что этот метод хорошо «оживляет» старую скважину. Хотя он по эффективности, конечно, уступает новому бурению с новым гидроразрывом плея, но в разы дешевле.
    Еще одним новым методом повышения нефтеотдачи сланцевых плеев американские нефтяники называют закачку в скважину при гидроразрыве очень больших объемов пропанта и песка. Так, в сентябре появилась информация об опробовании этого метода на некоторых скважинах месторождения «Баккен». Здесь попробовали при гидроразрыве вместо типовых 400 фунтов смеси на один погонный фут скважины в плее закачивать в 3–4 раза больше.

    Утверждается, что первоначальная нефтеотдача при этом существенно повышается. Однако повышается и цена гидроразрыва. С учетом стоимости пропанта, увеличение объема закачки смеси в скважину с типичных для «Баккена» 2 тыс. тонн до 7,5 тыс. тонн повышает стоимость подготовки к добыче одной скважины примерно на $1,5–1,7 млн. Это, при нынешнем кризисном состоянии отрасли, конечно, очень существенный дополнительный расход. Кроме того, такие работы проведены недавно и в небольших объемах, и их результативность с точки зрения суммарной нефтеотдачи скважины не очевидна.
    Очевидно другое — то, что в целом ряде крупнейших «сланцевых» бассейнов США началось несомненное и однозначное снижение добычи. Добыча начала падать в «Баккене», «Ниобраре», «Игл Форд», «Марселлусе». Единственный «сланцевый» бассейн, в котором добыча сохраняется на прежнем уровне и, по последним данным, даже выросла, — это «Пермский» бассейн. В этот бассейн сейчас вкладываются огромные инвестиции, на рост добычи здесь у американских сланцевиков чуть ли не главные надежды. В остальных бассейнах, за отдельными исключениями наиболее «удачных» участков, добыча падает.
    Важный индикатор процесса — то обстоятельство, что США впервые после начала своего «сланцевого бума», начали наращивать нефтяной импорт. По данным Управления энергетической информации, с апреля по сентябрь 2015 г. импорт нефти в США вырос на 1,9 %.

    Причем Международное энергетическое агентство (МЭА) в своих последних прогнозах подчеркивает, что наращивание морской добычи в Мексиканском заливе уже не сможет компенсировать падение добычи на «сланцах». И потому МЭА прогнозирует, что в 2016 г. американская нефтедобыча упадет до 8,7 млн барр./день, а к 2020 г., при сохранении уровня цен на нефть ниже 50 долл./барр., составит не более 7 млн барр./день.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 419.872.236 Очки 2 ноя 2018
    #45
    dok и tOmbovski volk нравится это.
  7. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 6 дек 2017
    Продолжение:

    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть V

    Мировые запасы «сланцевой нефти» составляют как минимум многие сотни млрд баррелей или многие десятки млрд тонн. Вопрос лишь в доступности технологий добычи и себестоимости, а также в повышенных экологических рисках сланцевой добычи

    Некоторые аналитики нефтяной отрасли утверждают, что начавшееся в 2015 г. падение добычи нефти в американской «сланцевой» отрасли связано не только с ростом долговой нагрузки добывающих компаний и нерентабельностью добычи при нынешних «обрушившихся» ценах на сырье. И обращают внимание на то, что на ключевых «сланцевых» месторождениях наблюдается устойчивое падение среднего дебита (то есть нефтеотдачи) действующих, в том числе новых, скважин.
    Так, в начале ноября американский аналитический бюллетень Monthly Energy Review сообщил, что падение добычи нефти, несмотря на масштабное новое бурение, отмечается на сланцевых месторождениях в Техасе, Оклахоме, Северной Дакоте, Нью-Мексико.

    Ряд аналитиков, рассматривая ситуацию в ключевых сланцевых бассейнах, указывают на то, что большинство нефтяных компаний в этих бассейнах — «Баккен», «Игл Форд», «Ниобрара» — уже практически полностью «закрыли» добывающими скважинами зоны с большой мощностью и сравнительно высокой проницаемостью нефтесодержащего плея. И что эти компании теперь вынуждены переходить на новые, сравнительно «бедные» и менее рентабельные участки плея.
    Далее, соотнося данные о расположении добывающих скважин с геологическими данными по мощности и проницаемости нефтеносных плеев, те же аналитики делают вывод о том, что в этих бассейнах не менее 40–50 % доступной сланцевой нефти уже извлечено из недр.

    Сумма двух этих выводов, если они будут надежно подтверждены, означает следующее.
    Во-первых, это означает, что вскоре рентабельная добыча нефти в этих бассейнах окажется возможна лишь при резко (минимум до 70–80 долл./барр.) повысившихся рыночных ценах на нефть.
    Во-вторых, это означает, что при нынешних уровнях добычи коммерческие запасы нефти на этих месторождениях практически иссякнут через 4–5 лет. И что единственная надежда США на «сланцы» как долговременную опору нефтяной независимости страны — это обнаружение новых богатых сланцевых бассейнов.
    Означает ли всё сказанное, что «эпоха сланцевой нефти» в США неуклонно движется к концу?
    Конечно, не означает.

    Во-первых, сейчас в США уже набурены тысячи скважин, в которых — где из-за тривиальной нехватки денег, где из-за бессмысленности добычи при нынешних ценах на нефть — не проведен фрекинг. И, соответственно, добыча нефти не производится.
    Кто бы ни владел сейчас или позднее (в случае банкротства добывающей компании) этими скважинами, при существенном повышении цен на нефть наличие «парка» таких «полуготовых» скважин предполагает их задействование — раньше или позже — в процессе добычи нефти. А если цены поднимутся сильно, то немало компаний превысят порог рентабельности добычи на своих лицензионных участках и начнут новое «сланцевое» бурение и новые гидроразрывы пласта.
    Во-вторых, нельзя забывать о том, что появление новых технологий добычи всегда позволяет выгодно вовлекать в экономический оборот ранее недоступные природные ресурсы. Отметим, что еще 15–20 лет назад к компаниям, начинавшим использовать направленное бурение и фрекинг на «сланцевых» месторождениях нефти и газа, в самой Америке почти все специалисты относились с нескрываемым скептическим ехидством.

    Сейчас же, например, поступают сообщения о том, что на некоторых сланцевых месторождениях испытываются технологии активизации движения нефти в порах слабопроницаемых пород при помощи мощного ультразвука. И что, якобы, в ходе этих технологических экспериментов получены первые вполне обнадеживающие результаты...

    На самом деле, крупнейшие разведанные резервы нефти «сланцевого» типа имеются вовсе не в США. По данным американского Агентства энергетической информации (US EIA) на начало 2015 года, прогнозные технически извлекаемые (то есть коммерчески доступные при нынешнем уровне развития технологий добычи) запасы сланцевой нефти в мире распределяются следующим образом (в млрд барр.):
    (Здесь я напомню, что привычная нам тонна для большинства сортов нефти содержит примерно 7,3 барреля.)
    Технически извлекаемая «сланцевая нефть» есть и во многих других странах — в Великобритании, Германии, Польше, Эстонии, Болгарии, Румынии, на Украине, в Нигерии, Судане, Колумбии и т. д., но в них запасы существенно ниже.
    Все это вместе составляет как минимум многие сотни млрд баррелей или многие десятки млрд тонн. Вопрос лишь в доступности технологий добычи и себестоимости, а также, как я уже сказал, в повышенных экологических рисках «сланцевой» добычи.

    Так, в очень густозаселенной Европе во многих странах «сланцевая» добыча законодательно запрещена именно по экологическим причинам. Попытки ведущих мировых нефтегазовых корпораций начать добычу сланцевой нефти (или сланцевого газа) в Польше, Болгарии, Румынии, Нигерии, на Украине оказались экономически нерентабельны даже при прежних высоких ценах на энергосырье и были прекращены.
    Продолжается добыча сланцевой нефти и сланцевого газа в сравнительно небольших масштабах в Аргентине, где ее ведет в западных предгорьях страны (в так называемом «Неогеновом бассейне») альянс американской корпорации Chevron и национальной корпорации YPF, и в Китае, где в «Сычуаньском бассейне» на юге страны сланцевый газ добывают национальные корпорации Sinopec и China National Petroleum Corporation’s (CNPC).
    Однако еще в апреле 2015 г. глава аргентинской YPF Мигель Галуццио публично заявил, что «при стоимости скважины $11 млн и цене за баррель нефти $50 работать на «сланце» уже просто невыгодно».

    А в Китае, кроме высокой себестоимости добываемых на «сланце» нефти и газа, очень серьезным препятствием для наращивания добычи оказывается характерный для практически всех китайских провинций, в том числе для Сычуани, острый дефицит воды. А воды, напомню, при сланцевой добыче требуется чрезвычайно много.
    В России прогнозные резервы «сланцевой» нефти воистину гигантские. Как я уже писал ранее, самые большие резервы сосредоточены в Баженовской свите, занимающей площадь в сотни тысяч квадратных километров в Западной Сибири. А есть еще очень крупные резервы Доманиковской свиты в Урало-Поволжском регионе, а также резервы Хадумской свиты на Северном Кавказе.
    Причем только Баженовская свита, по оценке экспертов корпорации Wood Mackenzie, содержит резервы около 2 трлн барр., по оценке упомянутой выше US EIA — 1,2 трлн барр. нефти. Но это именно резервы, а не извлекаемые запасы. В том же, что касается технически извлекаемых запасов, «Роснедра» в 2012 г. назвали оценку в 180–360 млрд барр., а US EIA в 2013 г. — оценку в 74 млрд барр.
    Но вопрос состоит еще и в том, что в данном случае означает «технически извлекаемые запасы». Дело в том, что нефтеносные породы Баженовской свиты — это в основном сложное переслаивание пропластков известковых, кремнистых и глинистых пород, содержащих как высококачественную «легкую» нефть и битум, так и твердые органические минералы (так называемый «кероген»). То есть это преимущественно именно такие типы нефтеносных «сланцев», которые пока безуспешно пытаются освоить ведущие американские «сланцевые» компании с их наисовременнейшими технологиями в крупнейших нефтяных бассейнах США.

    Российские компании «Сургутнефтегаз», «Роснефть», «Газпромнефть», «Татнефть», «Ритэк» ведут работы на отдельных лицензионных участках «баженовки» уже давно. Пионер этих программ «Сургутнефтегаз» проводит исследования и добычу нефти Баженовской свиты много лет. Причем эта компания использует как американские технологии фрекинга, так и разработанную в СССР технологию добычи «окислительным нагревом».
    Суть этой технологии заключается в том, что в нефтесодержащую толщу под давлением закачивается вода, насыщенная воздухом. При сравнительно высоких температурах пласта (1000С и более) термическая реакция окисления нефти в пласте кислородом воздуха дополнительно нагревает горные породы. При этом нефть в породах не только снижает собственную вязкость (то есть повышает текучесть), но и расширяется в объеме, раздвигая стенки пор и повышая проницаемость породы, что облегчает ее откачку в скважину.
    Но пока широкий масштаб добычи нефти из российской Баженовской свиты не приобрела. Не приобрела потому, что «баженовка» предъявляет добывающим компаниям очень много геологических и технологических проблем.

    Во-первых, здесь нефтесодержащая толща очень сильно меняет тонкую геологическую структуру по горизонтали. То есть может оказаться очень разной в скважинах, пробуренных буквально в сотне метров одна от другой. Одна скважина дает мощный приток нефти, а в другой в нефтяном пласте не обнаруживается ничего, кроме твердых керогенов. В то же время получить детальные знания о такой тонкой структуре пласта на глубине около трех километров — не позволяют даже самые современные методы геофизики, включая так называемую «сейсморазведку высокого разрешения».
    Во-вторых, у российских компаний, работающих на «баженовке», просто нет необходимого для массовой добычи на «сланцах» количества современных буровых установок с соответствующим технологическим оборудованием. Более того, в нынешней России такие установки просто не производятся. Напомню, что в США на «сланце» бурят тысячи таких установок. А у наших компаний всех вместе — их сейчас в лучшем случае десятки.
    В-третьих, в России просто не выпускаются многие типы современного оборудования и материалов для «сланцевого» фрекинга (хотя на наших традиционных нефтяных месторождениях многие компании уже десятки лет применяют направленное кустовое бурение и гидроразрыв пласта). В результате почти все российские нефтяные компании для своих работ на «баженовке» вступали в альянсы с западными нефтегазовыми «грандами» (Shell, Total, ExxonMobil, Chevron и т. д.) и нанимали в качестве подрядчиков крупнейшие западные нефтесервисные компании (Halliburton, Schlumberger, Baker Hughes и пр.) либо учрежденные в России «дочки» этих компаний.

    Теперь же введенные США и Европой санкции против России оказались направлены именно и в первую очередь против использования американских «сланцевых» технологий. И западные компании, соблюдая санкционный режим, сотрудничество с Россией по «баженовке» свернули. Но и китайские корпорации, которые вначале давали обещания поделиться с Россией соответствующими технологиями (перенятыми на Западе), — сейчас, похоже, от выполнения этих обещаний уклоняются. Видимо, опасаясь неприятностей из-за нарушения американских санкций.
    Так что без «технологического рывка» нашей промышленности, без освоения собственного производства всего спектра оборудования, материалов и услуг для «сланцевой» добычи, — разработка крупнейших в мире российских запасов баженовской, доманиковской, хадумской нефти, видимо, откладывается на достаточно далекую перспективу.

    Но что еще есть в мире из доступных запасов нефти?
    Еще несколько лет назад в «первую тройку» мировых лидеров по запасам нефти входили Саудовская Аравия, Иран и Ирак. Теперь же в ней осталась только Саудовская Аравия, и «первая тройка» стран мира по наличию доказанных запасов нефти (в млрд барр.) выглядит так:
    Венесуэла — 298,3; Саудовская Аравия — 267,0; Канада — 172,9.
    «Рывок вперед» Венесуэлы и Канады в этой «табели о рангах» определился тем, что в них были доразведаны и доказаны гигантские запасы нефти в так называемых «нефтяных», или битуминозных, песках. А именно, в нефтяных песках так называемого «пояса Ориноко» вдоль северного берега реки Ориноко в центральной части Венесуэлы, и в нефтяных песках формации Атабаска в центральной канадской провинции Альберта.

    Подчеркну, что эти нефтяные месторождения обнаружены очень давно, в прошлом и позапрошлом веках, и их огромные резервы уже в ХХ веке были хорошо известны. По некоторым авторитетным профессиональным оценкам, в «нефтяных песках» содержится до половины общемировых резервов нефти.
    Однако оценка запасов этих месторождений, отвечающая современным требованиям и предполагающая детальное картирование и подсчет запасов, была дана всего несколько лет назад. Причина в том, что за доразведку не торопились браться, поскольку рентабельная добыча нефти из таких песков — задача очень непростая. Почему?
    Во-первых, потому что месторождения содержат преимущественно так называемую «тяжелую» нефть с большим содержанием битумно-асфальтового материала и иногда твердых керогенов, создающих серьезные дополнительные проблемы при ее очистке и переработке.
    Во-вторых, потому что для добычи такой нефти, опять-таки, как и для «сланцевых» месторождений, требуются особые технологии. И потому масштабную добычу «тяжелой нефти» из песков пока развернули в основном только в Канаде.

    Как добывают нефть из «нефтяных песков»?
    Часть месторождений канадской нефтеносной формации Атабаска находится на совсем небольшой глубине, «крыша» нефтеносного пласта залегает на расстоянии 50–70 м от земной поверхности. Такие месторождения разрабатывают карьерами. То есть сначала мощными бульдозерами и экскаваторами, иногда с применением взрывных работ, снимают слой пустых пород, покрывающих нефтеносный пласт. А затем черпают нефтеносную влажную породу ковшом экскаватора, грузят в самосвалы и везут на переработку на завод.
    На заводе нефтяной песок вместе с кусками известняка, песчаника и керогена поступает на дробление. Сначала в гигантскую механическую дробилку, а затем в дробилки поменьше, где твердая часть смеси разбивается на более мелкие куски.
    После дробления в полученную песчано-каменно-битумную смесь добавляют горячую воду и пропускают ее через так называемые «грохоты», где при помощи непрерывного встряхивания проводят первичное разделение (сепарацию) смеси на водо-битумно-песчаную суспензию и куски пустой породы. Затем эту суспензию направляют на вторичную сепарацию, где в нее добавляют горячей воды и максимально очищают от песка.

    Далее нефтяную фракцию смеси отделяют от воды, в полученный «полуфабрикат» добавляют растворитель (как правило, неочищенный бензин) для растворения битума и по трубопроводу направляют в емкости хранения. Откуда она отправляется на нефтеперерабатывающие заводы (НПЗ), где происходит ее окончательная очистка от примесей и переработка в различные нефтепродукты.
    Затраты на такую добычу очень серьезные. Нужны карьеры глубиной до сотни метров и площадью в десятки квадратных километров, дорогие сверхмощные бульдозеры, экскаваторы, способные «за раз» зачерпнуть 70–80 тонн породы, карьерные 200–400-тонные самосвалы для перевозки «битумной руды», гигантские дробилки и грохоты, огромное количество пресной воды (для получения барреля нефти приходится расходовать от двух до пяти баррелей воды) и, главное, на эту добычу нужно расходовать огромное количество энергии.

    Между тем, в промышленности существует важный показатель энергоэффективности добычи энергоносителя (нефти, газа, угля), как EROEI (energy returned on energy invested). EROEI — это отношение количества энергии, которую можно получить из добытого энергосырья, к энергии, которая затрачена на его добычу. Так вот, средний показатель EROEI для мировой нефтяной отрасли в настоящее время — около 18. А для «тяжелой нефти» из канадских песков Альберты EROEI очень низкий (по разным оценкам, от 4 до 6). Иными словами, в среднем из добываемых таким способом 5 баррелей нефти один баррель расходуется на ее добычу.

    Кроме того, карьерную добычу экологи относят к разряду крайне «грязных».
    Для карьеров вырубаются и очищаются от почвы большие массивы лесов, что нарушает все мыслимые природные экологические балансы в районах нефтедобычи. Кроме того, на всех описанных выше стадиях переработки нефтесодержащей породы образуется огромное количество битумно-песчано-водяных отходов, в среднем по объему — 5 барр. на 1 барр. нефти. И всё это оказывается отчасти просто на поверхности земли, отчасти — в накопительных резервуарах-болотах. Вокруг наиболее загрязненных участков месторождений добывающие компании устанавливают батареи специальных «газовых пушек», которые громкими выстрелами отпугивают птиц, пытающихся сесть на поверхность подобных «водоемов». Но птицы всё равно нередко садятся и погибают.
    Сейчас на месторождениях в Альберте из карьеров добывается более 40 % «битумной» нефти. Однако на небольших глубинах, доступных для открытой карьерной добычи, находится лишь примерно 10 % запасов нефтеносного бассейна, и они постепенно иссякают. И потому большинство добывающих мощностей на месторождениях Альберты, расположенных на больших глубинах, пока ориентируется на разработку нефтеносной толщи при помощи буровых скважин.
    Казалось бы, при скважинной добыче возможно воспользоваться технологиями, разработанными и освоенными на «сланце», включая направленное бурение и фрекинг. Однако это не так. Дело в том, что пористость и проницаемость «битумных песков», как правило, достаточная, и увеличивать ее гидроразрывом не нужно. А вот очень высокая вязкость битума в порах — просто не позволяет ему двигаться под пластовым давлением при попытках откачки из скважины.

    Потому при скважинной добыче «битумной нефти» ее приходится разжижать. Для этого (технология называется активированным паровым гравитационным дренажем) в скважины под давлением закачивается горячий пар, который нагревает породу и битум в ее порах, обеспечивает резкое снижение вязкости битума и его и поступление в скважину. А затем горячая водо-битумная «болтушка» (суспензия или эмульсия) откачивается на поверхность для разделения и переработки.
    Сейчас на месторождениях Альберты из «битумных песков» при помощи скважин добывается более половины нефти. Эта технология добычи более экологически чистая, чем карьеры, хотя также потребляет очень много воды (для пара) и создает немалые объемы жидких «отходов переработки». Но эта технология в большинстве случаев столь же энергозатратная, как и в карьерах, и, как правило, столь же дорогая.
    По ряду опубликованных данных, средний уровень цен на нефть для рентабельной добычи из канадских «нефтяных песков» составляет около 80 долл./барр. и даже на самых богатых месторождениях не опускается ниже, чем 30–35 долл./барр. На себестоимость влияют не только высокие затраты на освоение месторождений, но и большое «плечо доставки» на мировые рынки из провинции Альберта, расположенной «между двумя океанами».

    Обрушение мировых цен на нефть повлияло на «битумную» добычу в Канаде очень болезненно. Если летом 2014 г. из нефтяных песков Альберты получали более 1,6 млн барр. нефти в сутки, то к лету 2015 г. добыча, по последним данным, упала ниже 1,15 млн барр. в сутки. Многие уже начатые объекты добычи в бассейне Атабаска закрываются, объявленные ранее проекты отменяются.
    В конце октября 2015 г. англо-голландская компания Shell объявила, что закрывает начатый в 2013 г. проект разработки нефтяных песков месторождения Carmon Creek в Альберте и списывает в убыток инвестиции в этот проект в объеме 2 млрд долл. И это не единичный случай. В конце октября появились сообщения о том, что из разработки канадских битумных песков уходят все крупнейшие мировые нефтяные корпорации. А в начале ноября в канадской прессе появились публикации о том, что в стране «заморожено» уже 18 перспективных проектов разработки «нефтяных песков», и что многие добывающие компании находятся в предбанкротном состоянии.
    Это очень больно бьет не только по нефтяникам. Экономика Канады в очень высокой степени зависит от нефтедобычи. Во время «нефтяного бума», завершившегося обвалом цен, в страну устремились огромные инвестиционные деньги со всего мира. Как напрямую в нефтяные проекты, так и на фондовый рынок, в акции и облигации добывающих компаний. А национальные и зарубежные банки охотно кредитовали программы добычи на «битумных песках».

    Теперь же, после того, как нефтяные цены рухнули, деньги уходят из страны столь же стремительно, как приходили. Поскольку других «зон роста», способных инвестиционно заменить «нефтянку», в Канаде практически нет. Массированные продажи задешево «нефтяных» акций и облигаций добывающих компаний быстро «опускают» фондовый рынок. Банки уже почти не выдают новых «нефтяных» кредитов и всё жестче требуют возврата долгов.
    Вдобавок нынешней осенью очень неприятный «подарок» канадским нефтяникам приподнес южный сосед — США (напомним, главный экономический партнер Канады по Североамериканской зоне свободной торговли NAFTA). Решением Обамы был окончательно «похоронен» долго обсуждавшийся и полностью спроектированный магистральный нефтепровод Keystone XL, который должен был доставлять канадскую нефть из Альберты на переработку к американским НПЗ на побережье Мексиканского залива.
    В результате канадские разработчики «нефтяных песков» лишились шансов на дешевую доставку сырья к крупнейшим потребителям своей «битумной» нефти. И сейчас многие из них для того, чтобы расплатиться хотя бы с самыми «горячими» долгами, отчаянно демпингуют, продавая добываемую нефть по цене в 22–23 долл./барр., то есть в 2,5–4 раза ниже цены рентабельности добычи.

    В тяжелом положении оказываются и многие банки, которые всё чаще перестают надеяться на возврат «нефтяных» кредитов. Соответственно, начинает «падать» вся национальная экономика. Как в конце ноября сообщил «Блумберг», выпадающие «нефтяные» доходы делают финансовую систему страны всё более дефицитной.
    На будущий финансовый год (который в Канаде начинается с апреля) правительство запланировало дефицит бюджета на уровне всего 3,9 млрд канадских долларов. Однако эксперты убеждены, что это чрезмерно оптимистические планы. Поскольку бюджет на будущий год сверстан в расчете на цену канадской нефти в 54 долл./барр., а реальная цена может оказаться как минимум в полтора раза ниже.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 419.872.236 Очки 2 ноя 2018
    #46
    dok нравится это.
  8. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 7 дек 2017
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть VI

    Множество нефтяных компаний, уже лишенных возможностей кредитного финансирования новых проектов, сейчас поставили себе цель практически «до предела» выбрать и продать нефть из действующих скважин и карьеров

    Итак, на исходе 2015 г. мы выяснили, что при обрушении цен на сырье до 35–40 долл./барр. финансовые возможности продолжать и наращивать добычу нефти оказались почти полностью исчерпаны как у большинства американских «сланцевых» компаний, так и у добытчиков нефти из канадских «нефтяных песков».
    Но при этом в конце 2015 г. на глобальном нефтяном рынке обнаружился важный парадокс. А именно, некоторое наращивание добычи нефти как на американских «сланцах», так и на канадских «нефтяных песках». Парадоксальность этой тенденции заключается в том, что в США число работающих на «сланцах» буровых установок резко сокращается и приближается к 500 (против 1600 на «пике» полуторагодовой давности), а в Канаде уже давно почти не запускаются новые добычные проекты.
    Это означает единственное: множество нефтяных компаний, уже лишенных возможностей кредитного финансирования новых проектов, сейчас поставили себе цель практически «до предела» выбрать и продать (чтобы хоть частично окупить затраты и выплатить приоритетные долги) нефть из действующих скважин и карьеров. И по этим причинам готовы — на фоне дальнейшего снижения цен на глобальном нефтяном рынке — продавать свою продукцию по еще более низким демпинговым ценам.

    Так, если в начале-середине декабря 2015 г. ряд канадских производителей снизил цены на свою нефть до 22–24 долл./барр., то в первые недели 2016 г. некоторые канадские компании предъявили новый уровень ценового демпинга — 13–14 долл./барр.
    Отмечу, что эта проблема затрагивает вовсе не только лишь Канаду. Поскольку канадская «тяжелая нефть» является эталонным сортом, этот канадский демпинг выводит в новый ценовой диапазон «ниже плинтуса» аналогичные сорта в других регионах мира, давая дополнительный импульс к общему снижению мировых цен на нефть других сортов.
    Но этот импульс — не единственный.

    Уже в конце лета 2015 г., после обобщения статистики финансовых отчетов американских компаний, обнаружилось, что крупнейшие производители сланцевой нефти США в первом полугодии показали чистый убыток. Но при этом, несмотря на убытки, не снизили, а даже чуть увеличили объем добычи. То есть нарастили избыток предложения нефти на рынке и дали дополнительный импульс снижению цен.
    А в январе 2016 г. поступили сообщения о том, что некоторые американские компании вообще не могут продать свою тяжелую высокосернистую нефть. В частности, как сообщил портал Bloomberg, компания Flint Hills Resources согласилась принять у далласской добывающий компании Turner Mason нефть сорта North Dakota Sour лишь в том случае, если Turner Mason приплатит за нее по полдоллара за баррель.

    Конечно, это случай в своем роде исключительный. Нефть данного сорта — химически агрессивная, с высоким содержанием сероводорода и меркаптанов. Это приводит к порче (коррозии) трубопроводов и цистерн в ходе ее транспортировки, а также создает дополнительные проблемы и риски при переработке. Но, тем не менее, показательно то, что два года назад такая нефть продавалась примерно за 50 долл./барр., год назад — за 14 долл./барр. Сейчас же цена, по которой переработчики ее готовы уже не купить, а просто принять у производителя, упала ниже нуля (!!!).
    Оказывается, что некоторые производители готовы даже на такие условия — для того, чтобы освободить хранилища и продолжить добычу, в надежде на «отскок» цен вверх. Почему готовы? Потому что прекратить добычу — это означает сдаться кредиторам, подать заявление о банкротстве и полностью потерять шансы на спасение и продолжение своего бизнеса.
    По данным Агентства энергетической информации США, в 2015 г. в Америке уже обанкротились 42 «сланцевые» нефтяные компании. А в середине января 2016 г. Фадель Гейт, глава аналитического управления корпорации Oppenheimer & Co, в интервью телеканалу CNBC заявил, что, даже если цены на нефть вскоре поднимутся до 50–60 долл./барр., банкротство ожидает до половины американских нефтедобытчиков сланцевой нефти.

    В эти же дни свой прогноз выпустила еще одна американская консалтинговая компания, Alix Partners. Приводя этот прогноз, The Wall Street Journal пишет, что при ценах на нефть на уровне 30 долл./барр. все основные месторождения сланцевой нефти в США являются убыточными, и что североамериканские производители нефти и газа при таких ценах теряют около 2 миллиардов долларов в неделю.
    Кроме того, Alix Partners в своем докладе оценивает прогнозный совокупный дефицит операционного бюджета 134 компаний нефтегазового сектора США и Канады. Вывод экспертов Alix Partners следующий: в 2016 г. при условии сохранения текущих цен на нефть этот совокупный дефицит операционного бюджета составит около 102 миллиарда долларов.
    Что означают слова «дефицит операционного бюджета»? Это означает, что у компаний не будет хватать денег не только на бурение и обустройство добывающих скважин на новых участках месторождений, но даже на текущее финансирование необходимых процессов добычи сырья на уже действующих скважинах... Но при этом оказывается, что приведенные выше негативные прогнозы касаются не только компаний, разрабатывающих «сланцевую» нефть и «нефтяные пески».

    20 января агентство Reuters опубликовало аналитический обзор нефтяного рынка, который показывает, что с доходами и долгами дела обстоят плохо не только у «сланцевиков», но и у большинства компаний, добывающих нефть на «традиционных» месторождениях.
    Обзор Reuters стоит выборочно процитировать:
    «Выбор у сланцевых нефтяных компаний незавидный: банкротство, существенные уступки кредиторам в обмен на списание части долга или распродажа активов придирчивым покупателям. <...> С начала спада цен компании сократили расходы на 50–70 процентов. По оценке банка Barclays, к концу 2016 года сокращения достигнут $73 миллиардов, и возможности для дальнейшего снижения расходов у большинства компаний уже нет. <...> Критическим моментом для многих компаний может стать апрель, когда банки будут пересматривать объем кредитования нефтяных компаний. Такой пересмотр происходит раз в полгода, и в октябре прошлого года большинство банков сохранили кредитные линии, потому что тогда нефтяные фьючерсы указывали на рост цен в этом году. Но в этот раз банки, скорее всего, сократят кредитование, потому что цены намного ниже прогнозируемых в прошлом году $47 за баррель».

    Далее Reurets указывает, что большинство хеджевых контрактов, страхующих компании от падения нефтяных цен, завершились или истекают в близком будущем, а новые хеджевые контракты заключить удается лишь наиболее «благополучным» компаниям с небольшой долговой нагрузкой. По оценкам Bank of America Merrill Lynch, захеджировано оказывается не более трети прогнозной добычи 2016 г.
    Еще хуже оказывается ситуация с возвратом или реструктуризацией накопленных нефтяными компаниями кредитных и облигационных долгов. Reuters, ссылаясь на оценку аналитиков Citi Group, сообщает, что до 2025 года производителям нефти нужно погасить высокодоходные долговые обязательства на 109 млрд долл., причем пик погашений в объеме 10 млрд долл. придется на 2019 г.

    Управление энергетической информации США (EIA), между тем, еще осенью 2016 г. сообщало, что во втором квартале 2015 г. (при цене американской нефти WTI более 50 долл./барр.) компании США, добывающие нефть на суше, тратили на обслуживание долга около 80 % операционных доходов. Очевидно, что поскольку с тех пор цены на нефть дополнительно и резко упали, сейчас ситуация стала намного хуже. То есть обслуживание долга у подавляющего большинства компаний «съедает» практически весь операционный доход. Не случайно аналитики банка Wells Fargo на днях заявили, что «цены на нефть ниже $40 непосильны практически для любого производителя».
    Но подобные проблемы есть вовсе не только в США и Канаде. У всех на слуху тяжелейшая экономическая ситуация в Венесуэле, где экспорт нефти обеспечивает более 85 % валютных доходов. Однако в Латинской Америке нынешние цены на нефть крайне болезненно сказываются на социально-экономической ситуации не только в Венесуэле, но и в Колумбии, Эквадоре, Мексике, Бразилии.

    Специфика «тяжелой» венесуэльской нефти из так называемого «пояса Ориноко» состоит в том, что ее для экспорта приходится смешивать с «разжижителями» (нафтой — так называемым «нефтяным спиртом», и др.), которые Венесуэла импортирует. В результате у Венесуэлы средняя себестоимость «разжиженной» нефти сейчас составляет около 18 долл./барр., в то время как биржевая цена на нее упала до 15 долл./барр.
    Немногим лучше ситуация с экспортом аналогичной «тяжелой» нефти в Колумбии. Себестоимость «разжиженного» колумбийского сорта Vasconia 21–22 долл./барр., а биржевая цена упала ниже 21 долл./барр. Аналогичные проблемы и у Эквадора, где биржевая цена продаваемой нефти упала ниже себестоимости в 24 долл./барр.
    Как результат, такой показатель глобального нефтяного рынка, как цена «нефтяной корзины ОПЕК» (средняя цена продажи нефти картеля) опустился до минимума за 14 лет. Если в середине 2012 г. цена корзины ОПЕК составляла около 110 долл./барр., то на 20 января 2016 г. она рухнула до менее чем 22,5 долл./барр.

    На фоне обрушившихся нефтяных цен дела всё хуже идут и у крупнейших мировых нефтяных корпораций.
    Прежде всего, у этих корпораций резко упали доходы от торговли добытой нефтью. Большинство из них еще не в убытке, поскольку получают основные прибыли не от продаж сырой нефти, а от ее переработки. Однако такие «нефтяные гранды», как британская ВР, итальянская ENI и американская ConocoPhillips, по итогам трех кварталов 2015 г. уже показали многомиллиардные убытки. Операционная прибыль от продаж нефти неуклонно падает, что делает невозможными крупные инвестиции в проекты разведки и обустройства новых месторождений.
    По данным декабрьского отчета ОПЕК, совокупный объем глобальных инвестиций в «новую нефть», необходимых для удовлетворения растущего (несмотря на все кризисы) мирового спроса, составляет в ближайшие 25 лет (до 2040 г.) около 10 трлн долл. Только такой уровень инвестиций позволит ежегодно замещать «выбывающие» активы производительностью 34 млрд барр.
    В то же время в результате обрушения нефтяных цен в 2015 г. — в «новую нефть» в мире были направлены совокупные инвестиции на 250 млрд долл. ниже требуемых. Что обеспечило восполнение добывающих мощностей менее чем на четверть от необходимого, на уровне 8 млрд барр.

    И это связано не только с сокращением денежного потока от продаж подешевевшей нефти. Падение цен на нефть приводит к сокращению рентабельных запасов добывающих компаний, что снижает их возможности получать кредиты и выпускать корпоративные облигации под залог запасов. А заодно падение цен на нефть приводит к неуклонному снижению рыночной капитализации компаний на фондовом рынке, что делает невыгодной продажу их акций на бирже.
    Так, в частности, 8 января 2016 г. агентство Bloomberg опубликовало данные о снижении рыночной капитализации ряда крупнейших нефтяных компаний в результате «новогоднего» обрушения цен на нефть. Статистика Bloomberg, основанная на расчете показателя World Oil & Gas Index, выявила, что только лишь за первую неделю нового года 60 «больших» нефтяных компаний мира потеряли в своей рыночной стоимости около 100 млрд долл. При этом крупнейшая нефтяная компания Европы Royal Dutch Shell Plc потеряла по индексу Bloomberg 5,7 %, британская BG Group — 6,4 %, китайские PetroChina Co и Sinopec — соответственно, 6,8 % и 7,6 %.
    Тем не менее, как я уже сказал выше, у большинства крупнейших нефтяных корпораций есть возможности существенно ослабить финансовый удар обрушения цен на добываемую нефть за счет других, перерабатывающих подразделений своего бизнеса. В этом смысле типичный пример — корпоративная стратегия ExxonMobil.

    По данным анализа консалтинговой компании Carbon Tracker, даже летом 2014 г., до обрушения мировых цен, только половина добычных проектов ExxonMobil окупалась (приносила прибыль) при цене нефти 75 долл./барр. При дальнейшем падении нефтяных цен ExxonMobil начала массированно сокращать инвестиции, прежде всего расходы на геологоразведку и капиталовложения в новые проекты. Только в январе-сентябре 2015 г. ExxonMobil сократила инвестиционные расходы на 23,6 млрд долл. (на 16 %).
    Одновременно компания начала повышать объем и глубину переработки нефти на своих нефтеперерабатывающих заводах (НПЗ). В декабре 2015 г. глава ExxonMobil Рекс Тиллерсон сообщил, что за год доля глубокой переработки нефти на НПЗ компании выросла с 15 % до 29 %, а вклад переработки нефти в прибыль компании увеличился с 13 % до 48 %.
    Но возможности компенсировать потери прибыли от добычи за счет роста масштабов и глубины переработки нефти имеются далеко не у всех — даже крупных — компаний. В тех же нефтяных компаниях, которые не располагают собственными мощными НПЗ, нынешнее падение цен на нефть приводит к глубоким финансовым провалам.

    Но вослед за нефтедобывающими компаниями огромные потери несет и сектор нефтяного сервиса, теряющий большую часть заказов. Так, по данным декабрьского обзора корпорации Baker Hughes, падение объемов нового бурения в мире с октября-ноября 2014 г. до декабря 2015 г. составило до 35 %.
    При этом максимальное снижение количества действующих буровых установок отмечено в Канаде (на 81 %) и США (на 63 %). Однако и в большинстве других регионов мира падение масштабов бурения (и, значит, использования нефтесервисных услуг) огромно. В Африке падение масштабов нового бурения составило 37 %, в Европе — 28 %, в Латинской Америке — 23 %, в Азиатско-Тихоокеанском регионе — 18 %.
    Исключение (увеличение числа действующих буровых установок примерно на 4 %) представляет лишь регион Ближнего Востока, причем наибольший объем нового бурения отмечается в Саудовской Аравии.
    В результате столь катастрофического снижения объемов бурения и обустройства новых скважин — весьма плачевным оказывается и положение нефтесервисных компаний. В том числе наиболее известных и востребованных.

    21 января 2015 г. крупнейшая мировая нефтесервисная компания Schlumberger опубликовала данные о своих финансовых результатах в 2015 г. и ближайших планах. Выяснилось, что убытки Schlumberger только в IV квартале 2015 г. составили 1 млрд долл. Кроме того, компания объявила о «незапланированных отменах проектов», а также о предстоящих новых сокращениях персонала. В ходе недавней «оптимизации» численности персонала в 2015 г. компания уже сократила 34 тыс. работников из 129 тыс. Сейчас объявлено о решении Schlumberger сократить еще 10 тыс. из оставшихся 95 тыс. сотрудников.
    Как мы видим, подавляющая часть мировой «нефтянки» находится в глубоко кризисном состоянии. И Америка — не исключение. В конце 2015 г. Управление энергетической информации США (EIA) в очередном месячном прогнозе сообщило, что объем добычи нефти в Америке в январе снизится на 116 тыс. барр. в день.
    В январе EIA объявило такой же прогноз снижения добычи — 116 тыс. барр. в день — на февраль. И подчеркнуло, что сокращение производства нефти затронет все крупные «сланцевые» провинции США, кроме Permian и Utica. Самое большое снижение добычи ожидается на месторождениях Eagle Ford в Техасе, где предполагаемое сокращение уровня производства нефти составляет 72 тысячи баррелей в день.
    Объявленное EIA падение добычи нефти в Америке за два месяца более чем на 330 тыс. барр в день — это не только вполне значимое событие для глобального рынка, но еще и указание на достаточно серьезную долгосрочную тенденцию снижения предложения нефти на мировой рынок.

    Но, тем не менее, цены на нефть на фоне этих сообщений продолжили падать.
    Мы ранее уже говорили о том, что «кризисные» нефтяные компании ради расплаты с первоочередными долгами готовы продавать свою нефть по ценам ниже рыночных. Это, напомним, называется демпингом, и всегда оказывается фактором давления на рыночные цены в направлении их понижения.
    Однако в последние месяцы стало очевидно, что демпинг используют — причем всё более широко — не только кризисные «аутсайдеры» глобального мирового рынка, но и самые мощные и благополучные нефтяные «гранды». В том числе, госкомпании стран Персидского залива, у которых себестоимость добычи самая низкая в мире. И прежде всего — Саудовская Аравия.
    Крупные нефтяные компании для завоевания новых рынков или закрепления на существующих рынках уже несколько десятилетий используют политику так называемых «ценовых скидок» на эталонные сорта нефти. Это, по сути, тот же самый демпинг.
    Однако если в типичной практике скидок их уровень, как правило, не превышает 1–1,5 % от текущей рыночной цены соответствующего эталонного сорта, то сейчас эти «скидки» в некоторых случаях достигают 15–20 %, то есть являются прямым и открытым механизмом демпингового вытеснения с рынка конкурентов, предлагающих покупателям аналогичные сорта нефти.

    Уже осенью 2015 г., при ценах рынка 45–50 долл./барр., Саудовская Аравия объявляла ряду стран-потребителей в Восточной Азии и Юго-Восточной Азии, включая Японию, Южную Корею и Китай, скидки на уровне до 2–3 долл./барр. В том числе — явно в целях конкуренции с поставками в регион российской нефти аналогичных сортов.
    С ноября 2015 г. Саудовская Аравия всё активнее включается в конкуренцию за европейский рынок как с североморской смесью Brent, так и с российской смесью Urals. Так, в последние месяцы в Европе скидка на саудовскую легкую нефть сорта Arab Light по сравнению с Brent составляет 4,85 долл./барр. (около 15 %).
    В январе 2016 г., после частичного снятия санкций, в борьбу за европейский нефтяной рынок решительно вступил Иран. За январские партии своей легкой нефти Тегеран объявил скидку на уровне 4,3 долл./барр. к цене Brent, а для своей тяжелой нефти — скидку на уровне 6 долл./барр. к цене Brent. Для поставок в феврале Иран объявил увеличение скидок — до 4,85 долл./барр. на легкую нефть и до 6,55 долл./барр. (около 25 %!) на тяжелую нефть.

    Сейчас множество рыночных аналитиков заявляют, что предстоящее увеличение экспорта нефти Ираном становится чуть ли не главным фактором дальнейшего перенасыщения рынка и, соответственно, еще более глубокого снижения цен на нефть. В обоснование таких прогнозов, как правило, ссылаются на выступления официальных лиц Ирана.
    16 января (после признания выводов доклада Международного агентства по атомной энергии о том, что Иран выполнил свои обязательства по сокращению «ядерной» программы) ООН, США и ЕС официально объявили о снятии «ядерных» санкций с Ирана в финансовой и энергетической сфере.
    В этот же день глава Миннефти Ирана Биджан Зангане фактически повторил свое давнее заявление о том, после снятия санкций Иран в течение одного года намерен вернуть свою долю на рынке экспорта нефти ОПЕК, то есть нарастить экспорт с нынешнего 1 млн барр. в день до 2 млн барр. в день. И уточнил, что уровень экспорта дополнительных 500 тыс. барр./день будет достигнут в первом квартале 2016 г., и что Иран увеличит экспорт еще на 500 тыс. барр./день уже осенью 2016 года.

    Именно после этих заявлений Зангане в прессе начались обсуждения прогнозов аналитиков крупнейших компаний и банков, включая Goldman Sachs, о возможном снижении мировых цен на нефть в 2016 г. до 20 или даже 10 долл./барр. А вслед этому ряд экспертов уточнили, что, в частности, у Ирана уже наготове для экспорта запасы нефти объемом до 300 тыс. барр. в стоящих в Персидском заливе супертанкерах.
    Однако прогнозы о роли Ирана в дальнейшем неизбежном снижении цен на нефть немало вполне авторитетных аналитиков убедительно оспаривают.

    Во-первых, и о том, что «нефтяные» санкции с Ирана будут сняты, и о том, что он намерен быстро нарастить поставки на глобальный рынок своей нефти на 1 млн барр./день, — стало известно еще несколько месяцев назад. И, как выражаются аналитики, рынок полностью «отыграл» в цене на нефть эти новости уже к моменту снятия санкций.
    Во-вторых, США, несмотря на снятие с Ирана «ядерных» санкций, другие (в том числе, «антитеррористические» и «ракетные») санкции в отношении Тегерана сохранили. И хотя теперь другие страны, кроме США, могут «внесанкционно» покупать иранскую нефть, они неизбежно встретятся с серьезными проблемами, если будут вести расчеты за эту нефть в американских долларах. А это — существенное затруднение в торговле нефтью с Ираном для очень многих стран, финансовые системы которых «привязаны» к доллару или сильно от него зависят.
    В-третьих, осведомленные эксперты подчеркивают, что жесткость санкционного эмбарго на продажи иранской нефти была во многом мифологизирована, и что Иран в период эмбарго продавал не менее 300–400 тыс. барр./день своей «подсанкционной» нефти по «серым» схемам Турции, Китаю, ЮАР и ряду других стран. А это означает, что реально Тегеран в краткосрочной перспективе (без крупных инвестиций в нефтедобывающую отрасль) может лишь легализовать поставки на мировой рынок этих «серых» 300–400 тыс. барр. в день. А нарастить экспорт на 1 млн барр./день Иран будет способен лишь в долгосрочной перспективе, вложив в модернизацию и расширение добывающих мощностей десятки миллиардов долларов.

    Тем не менее, поступившее 24 января сообщение о том, что первый в Европе танкер с иранской нефтью пришел в Грецию, вновь взбудоражило глобальный нефтяной рынок.
    Еще одним фактором «медвежьего» (понижающего) давления на цены нефти стало принятое 19 декабря 2015 г. решение американской власти снять 40-летний (введенный после мирового нефтяного кризиса 1973 г.) запрет на экспорт нефти из США. Еще с начала декабря, до официального снятия запрета, в глобальных СМИ развернулась волна публикаций о том, что поток американской сланцевой нефти вот-вот «окончательно зальет мировой рынок», обрушив цены чуть не до 10 долл./барр.
    Однако эксперты отрасли напомнили, что США по-прежнему добывают только чуть больше половины потребляемой нефти. И что в избытке в Америке только «сверхлегкая» нефть и газовый конденсат из сланцев, а нефть других сортов США импортируют в нарастающих объемах.

    15 декабря 2015 г. этот же тезис развил генсек ОПЕК Абдалла Эль-Бадри, который заявил журналистам: «Чистый эффект от экспорта американской нефти на мировой рынок будет нулевым. Это не окажет влияния на цены, так как США останутся страной, импортирующей нефть. Они могут начать экспортировать какие-то объемы легкой низкосернистой сланцевой нефти. Однако при этом они продолжат закупать нефть более тяжелых сортов».
    Но и этот фактор для массированного экспорта американской нефти — препятствие не единственное. В начале января 2016 г. эксперты компании Energy Aspects подчеркнули, что в цене американской экспортной нефти, поступающей, например, в Европу, нужно учесть еще и «транспортную составляющую». И что по этой причине «Цена американской нефти WTI должна быть по крайней мере на $4 за баррель ниже стоимости Brent, чтобы экспорт из США был выгодным».
    Тем не менее, 21 января 2016 г. в Европу (порт Фос около Марселя) прибыл первый за 40 лет танкер с американской нефтью.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 419.872.236 Очки 2 ноя 2018
    #47
    dok нравится это.
  9. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 8 дек 2017
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть VII

    Рынок нефти уже давно не замыкается в рамках отдельных стран, которые ее добывают. Он стал мировым, глобальным. И потому при превышении глобального спроса над глобальным предложением цены на нефть могут сильно расти. А при превышении предложения над спросом — сильно падать


    Итак, мы разобрались в том, что практически нигде в мире (включая США, Канаду и подавляющее большинство стран ОПЕК) возможностей «понижающего» давления на нефтяные цены за счет наращивания предложения нефти — не осталось. Россия, поставившая в 2015 году постсоветский рекорд добычи и экспорта, также (о чем всё тревожнее говорят отечественные эксперты) довела свой «нефтяной» экспортный потенциал до сегодняшнего предела. Почти все наши нефтяные корпорации (как и в США, Саудовской Аравии, Мексике, Венесуэле, Бразилии и т. д.) уже сокращают стратегические инвестиции в разведку и разработку месторождений.
    Тогда какие еще факторы и в какой мере, способны создавать ту «понижающую» динамику глобального нефтяного рынка, которую мы наблюдаем в последние полтора года? Что создает эту динамику, которая привела к почти четырехкратному обвалу цен?

    Одним из самых популярных объяснений динамики нефтяных цен в последний год стала отсылка к росту «нераспроданных» запасов нефти у крупных добывающих стран, их добывающих корпораций, а также нефтяных трейдеров. Мол, владельцы переполненных хранилищ уже добытой нефти вынуждены сбрасывать эту нефть на рынок, и без того перенасыщенный, и «сбивать» цены.
    Масштабы таких запасов, несмотря на публикации в СМИ и официальных отчетах национальных и международных организаций, в точности неизвестны.
    Во-первых, дело в том, что и большинство корпораций, и большинство трейдеров о своем потенциале накопления запасов (суммарный объем емкостей хранения нефти), а также о размерах запасов ни перед кем отчитываться не обязаны. И, соответственно, многие из них об этом не отчитываются.
    Во-вторых, такие запасы, уже добытые и залитые на хранение (которые называют «материальными запасами», или «запасами физической» нефти»), — бывают разные по назначению.​
    Многие государства накапливают стратегические нефтяные резервы, которые предназначены для обеспечения национальных потребностей в период кризисов, ставящих под вопрос добычу и импорт нефти. Общепринятых норм накопления стратегических резервов не существует, но страны, которые принимают решение об их создании, как правило, исходят из объемов нефти, которые в условиях отсутствия импорта могут обеспечить национальное потребление в течение 3–5 месяцев.
    Наиболее известный пример — США, где стратегические нефтяные резервы накапливаются с середины 70-х годов ХХ века, с эпохи крупнейшего «кризиса нефтяного дефицита», который мы обсуждали ранее. В США они находятся в четырех группах подземных резервуаров на побережье Мексиканского залива, в штатах Техас и Луизиана. Эти резервуары — специально созданные (закачкой воды и растворением соли) полости в особых геологических структурах, так называемых «соляных куполах». Летом 2015 г. стратегические нефтяные резервы США составляли около 700 млн барр. (почти 100 млн тонн).

    Крупные стратегические резервы, по ряду экспертных оценок, имеются у Саудовской Аравии и Китая. Саудиты, по мнению ряда экспертов, создают резервы на случай чрезвычайных ситуаций (оппозиционных бунтов) в основных «нефтяных» провинциях, населенных преимущественно шиитами. Китай создает резервы по той причине, что ему приходится импортировать, причем в основном морем и издалека, более половины потребляемой нефти.
    Однако ни саудиты, ни правительство КНР официальных данных о своих стратегических нефтяных резервах не публикуют. И потому в прессе обсуждаются лишь «экспертные прикидки». Якобы, у Саудовской Аравии и у Китая на середину 2015 г. в стратегических резервах было примерно по 150 млн барр. нефти. Причем Китай уже второй год форсировано строит для своего стратегического нефтяного резерва (SPR) новые хранилища. И, по ряду сообщений прессы, намерен до конца 2016 г. увеличить стратегический резерв на 140–170 млн барр., а до 2020 г. — на 360–380 млн барр.

    Подчеркну, что государства свои стратегические резервы, как правило, на свободный рынок не выпускают: это своего рода «кризисный неприкосновенный запас». Хотя, отмечу, летом 2015 г. конгресс США обсуждал законопроект о продаже примерно 100 млн барр. нефти из стратегических резервов для финансирования «критически необходимых» инфраструктурных проектов. Осенью прошлого года даже были проведены «пробные» продажи небольших партий нефти — несколько сотен тысяч барр. — из стратегического резерва США. Однако их влияние на цены на нефть оказалось незначительным.
    Кроме стратегических резервов, у многих стран имеются не менее масштабные «коммерческие» запасы нефти. Если в США их постоянно публикуют официальные источники (в последние месяцы они в среднем составляли 480–485 млн барр.), то для большинства других стран эта информация, опять-таки, в основном базируется на экспертных оценках. Видимо, наиболее основательные из таких оценок публикует международная организация «Совместная инициатива по нефтяной статистике» (JODI).
    В Китае коммерческие запасы нефти оцениваются уровнем 200–250 млн барр., в Саудовской Аравии — 150–180 млн барр., в Иране — 40–70 млн барр. Сейчас коммерческие запасы в десятки млн барр. имеются у большинства стран, добывающих и потребляющих значительные количества нефти.

    Подчеркнем, что коммерческие запасы, в отличие от стратегических резервов, могут в любой момент становиться инструментом игры хозяев этих запасов на понижение цен на глобальном рынке. Достаточно неожиданно «выбросить на рынок» несколько сотен тысяч барр. нефти из коммерческих запасов — и цены почти наверняка пойдут вниз.

    Но пока мы видим, что происходит обратный процесс — неуклонное накопление и стратегических резервов, и коммерческих запасов нефти как в большинстве стран-нефтедобытчиков, так и в большинстве стран-потребителей. По последним данным Международного энергетического агентства (МЭА), объем материальных запасов нефти в мире в истекшем 2015 г. увеличился на 1 млрд барр. При этом МЭА сообщает, что только в развитых странах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) материальные запасы нефти превысили 3 млрд барр. — это объем мирового потребления нефти в течение почти 40 дней. И уже с осени прошлого года мировую прессу переполняют панические сообщения о том, что мировые коммерческие запасы нефти увеличиваются темпом более 1 млн барр./день, и что на планете кончаются объемы доступных емкостей (подземных, наземных и даже морских, танкерных) для хранения этих запасов.
    Конечно, такая паника насчет «исчерпания емкостей хранения» в большой степени связана с попытками подчеркнуть превышение производства нефти над его потреблением и масштабы «нефтяного избытка» на глобальном рынке. Объемы материальных запасов нефти в мире вправду приближаются к историческим максимумам. Но в действительности, как утверждают специалисты, пока что мировые незаполненные резервы емкостей хранения нефти составляют не менее 400–450 млн барр., а к концу нынешнего года должны вырасти еще на 150–200 млн барр. И, значит, в перспективе ближайших двух лет исчерпание емкостей для хранения нефти человечеству, скорее всего, не грозит.

    Для нашей темы — динамика мировых цен на нефть — в обсуждаемом вопросе хранимых запасов нефти важно следующее.
    Во-первых, сопоставляя цены на нефть с сообщениями о коммерческих запасах нефти на основном терминале их хранения в США — в Кушинге в штате Оклахома — мы видим, что рост или падение цен на нефть с динамикой коммерческих запасов связаны очень слабо. И потому рассуждения так называемых аналитиков о том, что «сегодня нефть упала на фоне повышения запасов в Кушинге на 3 млн барр.» — это, скорее, «объяснения для себя» или просто попытки дурачить публику.
    Во-вторых, мы видим, что никаких массированных распродаж мировых коммерческих запасов нефти не наблюдается, — эти запасы поддерживают или даже наращивают. И, значит, считать продажи коммерческих запасов одним из решающих факторов обрушения нефтяных цен — нельзя.
    В-третьих, стоит задаться вопросом: для чего такие гигантские коммерческие запасы накапливают, причем столь активно? Ведь не из «платонической любви к нефти», правда? Очевидно, что их накапливают, на фоне резко снизившихся цен, прежде всего для того, чтобы позже продать с максимальной выгодой. То есть? То есть накапливают в расчете на то, что цены на нефть вырастут! Причем (ведь безопасное хранение нефти дело вовсе не дешевое!) накапливают в расчете на то, что цены вырастут сильно, и вырастут в достаточно близкой — на горизонте максимум года или двух — перспективе!​
    У такого накопления есть вполне серьезные экономические основания. Поскольку — и я об этом уже говорил — фундаментальные, детально обоснованные расчеты показывают, что уровень цен на нефть, способный стратегически, на среднесрочное будущее, обеспечить инвестиции в отрасль для поддержания растущего спроса на нефть, составляет в ценах 2015 г. не менее 70–80 долл./барр.
    Но пока, как мы видим, нефтяные цены упали до многолетнего минимума и не растут. Все-таки, почему они не растут?

    Некоторые аналитики считают, что всё дело в продолжающемся мировом кризисе, на который в последнее время наложился еще один процесс — укрепление доллара в отношении большинства других, прежде всего так называемых «сырьевых», валют.

    Утверждается, что в условиях кризиса происходит следующее:
    напуганные кризисом держатели основной части мировых денег из развитых стран выводят свои деньги из стран развивающихся, которые в наибольшей мере подвержены «кризисным» рискам;
    развивающиеся страны, в основном экспортирующие сырье (в том числе страны нефтедобывающие), сталкиваясь с оттоком капитала, испытывают, во-первых, снижение курса своих национальных «сырьевых» валют в сравнении с «сильными» валютами (прежде всего с долларом) и, во вторых, финансовые дефициты. Кроме того, при ослаблении валют у этих стран возникают (и нарастают) проблемы с возвратом «подорожавших» валютных кредитов, взятых в развитых странах;
    для восполнения финансово-инвестиционных дефицитов и возврата кредитов при ослабленной национальной валюте развивающиеся страны начинают «гнать» на мировой рынок возрастающие количества сырья, чтобы компенсировать валютные дефициты увеличением физических объемов экспорта. В результате на мировых рынках возникают избытки сырья и падение цен на него;
    погружаясь в кризис, развивающиеся страны стремятся улучшить свой торговый баланс за счет максимального снижения объемов импорта. Поскольку и у власти, и у граждан таких стран всё меньше денег, они сокращают приобретение импортных товаров и услуг из развитых стран;
    развитые страны, сталкиваясь с сокращением спроса на свои товары и услуги в развивающихся странах, снижают (за ненадобностью) производство этих товаров и услуг. И, значит, сокращают закупки сырья из стран развивающихся, тем самым наращивая избыток сырья на глобальных рынках и дополнительно снижая цены.​
    Таким образом, возникает «замкнутый круг кризисности». Или, в терминах теории технических систем, «положительная обратная связь», усугубляющая кризисные процессы и в развивающихся, и в развитых странах.
    В последнее время при обсуждении такой модели кризиса обращают особое внимание на то, что принятое в середине декабря 2015 г. решение Федеральной резервной системы (ФРС) США о повышении базовой ставки всего на четверть процента (из диапазона 0–0,25 % в диапазон 0,25–0,5 %) — привело к новому всплеску оттока капиталов из развивающихся стран в страны развитые, и прежде всего в США. В США и местному, и иностранному капиталу практически нет применения в реальной экономике, но появилась возможность не только надежно хранить деньги в подорожавших долларах — в банках и американских ценных бумагах, — но еще и чуть-чуть зарабатывать на доходах от американских казначейских облигаций, а также на увеличившихся процентных выплатах по банковским вкладам.

    Этот процесс, конечно же, подхлестывает глобальный кризис. И заставляет развивающиеся страны (в том числе нефтедобывающие) выбрасывать на мировые рынки — ради того, чтобы «свести концы с концами» в национальных бюджетах — дополнительные объемы сырья. В связи с такими, всё более явными, тенденциями в мировой экономической аналитике уже появились статьи, обвиняющие ФРС США в преднамеренном углублении мирового кризиса ради привлечения дополнительных капиталов в Америку для финансирования растущего внешнего долга.
    Иногда, обсуждая влияние на нефтяные цены товарно-валютных диспропорций нынешнего кризисного глобального рынка, заодно подчеркивают, что дело еще и в том, что нефть — специфический товар, характеризующийся так называемым «неэластичным» спросом.
    Поясню, что это такое.

    Есть товары и услуги, спрос на которые сильно зависит от того, насколько покупатели готовы тратить на них деньги. Например, если бюджет — семьи, корпорации или государства — очень скудный, то семья может отложить покупки нового телевизора и деликатесов, корпорация — расходы на обновление парка оборудования и дивиденды акционерам, государство — затраты на неприоритетные инфраструктурные или промышленные проекты.
    Поставщик таких товаров и услуг не может серьезно поднять на них цены в случае повышения спроса, или понизить цены в случае снижения спроса. Объем покупок в основном зависит не от предложения на рынке, а от состояния бюджета (кошелька) семейных, корпоративных, государственных потребителей. Спрос на такие товары и услуги, без которых, в принципе, можно обойтись, называют «эластичным».

    Но есть товары и услуги, без которых обойтись очень трудно или невозможно. Нельзя обойтись без продовольствия, без воды, без лекарств, без услуг врачей и т. д. Если ребенок голодает или болен, семья готова платить за еду и лекарства любую цену. И если они на рынке в дефиците, продавцы эти цены практически всегда «задирают». А если на рынке высокая конкуренция за покупателя, и продовольствие и лекарства в избытке, продавцы цены снижают, чтобы продать свой товар и не быть вытесненными с рынка. (Подчеркну, что здесь я говорю о классических конкурентных рынках, а не о рынках, деформированных монопольными и олигопольными сговорами производителей, спекулятивными играми и т. д.)
    Спрос на рынках таких товаров и услуг, без которых нельзя обойтись, называют «неэластичным». И цены на подобных рынках (вновь оговорю, в том случае, если рынки имеют классический характер) сильно зависят от соотношения спроса и предложения.

    Современное государство не может обойтись без нефти, поскольку без нее встанут фабрики и заводы, поезда, автомобили и корабли, химические комплексы и многое другое. Причем — еще раз подчеркну — рынок нефти уже давно не замыкается в рамках отдельных стран, которые ее добывают. Он стал мировым, глобальным. И потому при превышении глобального спроса над глобальным предложением — цены на нефть могут сильно расти. А при превышении предложения над спросом — сильно падать.
    Как я уже ранее писал, все продавцы и покупатели на нефтяном рынке это прекрасно понимают. И следят за спросом и предложением, стараясь не допускать дисбалансов, то есть нефтяного дефицита или избытка. Однако это — «в нормальной ситуации». Но сейчас, как уже не раз говорили статусные зарубежные и российские эксперты, в глобальной экономике формируется некая загадочная «новая нормальность». В которой эти привычные механизмы регулирования баланса на рынке, вроде, могут и не срабатывать.
    Так может быть, нынешнее падение нефтяных цен все-таки определяется глобальным превышением предложения над спросом?

    В последнее время стала уже привычной фраза, с которой комментаторы российских и мировых СМИ регулярно начинают сводку экономических новостей: «Цены на нефть продолжают падение на фоне сокращения спроса и повышения предложения на рынках».
    Давайте всё же внимательно присмотримся к тому, что происходит на нефтяном рынке с предложением и спросом.
    Наиболее авторитетными источниками сводной информации о состоянии глобального нефтяного рынка считаются Международное энергетическое агентство (МЭА), аналитическая группа Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК) и Администрация энергетической информации США (EIA). Кроме того, собственные аналитические обзоры по статистике спроса и предложения нефти на глобальном рынке регулярно выпускают крупнейшие нефтяные корпорации (British Petroleum, ExxonMobil и др.), крупные аналитические агентства (Wood Mackenzie, Bloomberg и т. д.), а также экспертные подразделения крупнейших финансовых групп (Morgan Stanley, Goldman Sachs, Standard Chartered, JPMorgan и пр.).

    Так что же они нам сообщают?
    Сразу отметим, что данные МЭА и практически всех западных организаций и банков постоянно и намного (в среднем на 1,5–1,7 млн барр./день) превышают данные ОПЕК. По мнению ряда экспертов, это расхождение связано с тем, что ОПЕК не включает в нефтяную статистику производство и потребление газового конденсата, в то время как западная аналитика, как правило, относит конденсат к «сверхлегкой нефти» и учитывает именно как нефть.
    Отметим также, что в массовых СМИ в последний год постоянно публикуются — преимущественно со ссылками на аналитиков крупнейших банков — сообщения о преобладании предложения над спросом на мировом нефтяном рынке, существенно завышенные в сравнении с официальной статистикой.
    В связи с этим мы будем ориентироваться на данные основных международных и национальных «нефтяных» организаций.

    Согласно ежеквартальным докладам МЭА, в начале 2014 г. избыток нефти на глобальном рынке составлял примерно 0,3 млн барр./день. В 3 квартале 2014 г. избыток превысил 1,0 млн барр./день. Во 2 кв. 2015 г. избыток достиг 2,3 млн барр./день, а в 4 кв. 2015 г. снизился до 1,5 млн барр./день.
    Данные отчетов EIA в основном отличаются от данных МЭА незначительно, хотя для 3 кв. 2014 г. EIA дает превышение предложения нефти над спросом на уровне 0,9 млн барр./день, а не 1,0 млн барр./день, как у МЭА.
    Статистика ОПЕК по превышению предложения над спросом в этот период в целом повторяет данные МЭА и EIA, хотя на 4 кв. 2015 г. ОПЕК называет уровень избытка нефти на рынке в 1,4 млн барр./день.
    Теперь перейдем к прогнозам спроса и потребления на ближайшее будущее. Прежде всего, на 2016 г.

    МЭА на 2016 г. прогнозирует среднегодовой спрос на нефть на уровне 95,7 млн барр./день (на 1,2 млн барр./день выше, чем в 2015 г.) и считает, что среднегодовое предложение составит 97,2 млн барр./день — на 1,5 млн барр./день больше, чем спрос. Причем основными факторам избыточного предложения на нефтяном рынке МЭА считает наращивание экспортного потенциала Ирана и сокращение, в результате кризиса, темпов роста спроса в Китае.
    EIA, в отличие от МЭА и ОПЕК, публикует свои данные по мировому спросу и предложению нефти не раз в квартал, а ежемесячно. И заодно пытается (хотя не вполне ясно, насколько обоснованно) давать на ближайший год помесячный прогноз динамики мирового спроса и предложения.
    По оценке EIA, среднегодовой мировой спрос на нефть в 2016 г. составит 95,2 млн барр./день, а среднегодовое предложение 95,9 млн барр./день, то есть на 0,7 млн барр./день больше.
    EIA дает свой прогноз и на 2017 г.: среднегодовой спрос на нефть составит 96,6 млн барр./день, среднегодовое предложение — 96,7 млн барр./день. То есть EIA считает, что в 2017 г. глобальные спрос и предложение в основном фактически сойдутся в балансе нефтяного рынка.

    ОПЕК прогнозирует в 2016 г. рост мирового спроса на 1,3 млн барр./день, до 94,2 млн барр./день, а среднегодовое предложение оценивает в 94,9 млн барр./день. То есть оценивает вероятный среднегодовой избыток нефти на рынке в 0,7 млн барр./день — примерно столько же, как EIA, и вдвое ниже, чем МЭА.

    А теперь вернемся к EIA и перейдем к ее помесячному прогнозу на 2016 год.
    Аналитики EIA считают, что максимальное превышение мирового предложения над спросом в 2016 г. — более 1,5 млн барр./день — будет в январе и мае, и что к сентябрю спрос и предложение практически сойдутся в балансе на уровне около 96,5 млн барр./день. А далее предложение будет в некоторых случаях лишь незначительно (на 0,25–0,3 млн барр./день) превышать спрос.
    Означает ли реализация такого прогноза, что цены на нефть к осени 2016 года существенно вырастут? Вовсе нет. Если аналитики EIA определяют вероятную среднегодовую цену нефти BRENT в нынешнем году примерно в 40 долл./барр. (то есть предсказывают заметное повышение цены в сравнении с ее январскими значениями около 30 долл./барр), то большинство аналитических служб крупнейших мировых банков (Goldman Sachs, Morgan Stanley, Royal Bank of Scotland, Standard Chartered и др.) считают иначе. Они, как правило, подчеркивают, что Иран полон решимости быстро возвращать свою «досанкционную» долю мирового рынка нефтяного экспорта, и что Китаю в нынешнем году предстоят более жесткие финансово-экономические испытания и снижение спроса на нефть.

    Из этого многие банковские аналитики делают вывод, что нефтяные цены еще не достигли дна, и что они могут упасть до 25, 20 или даже до 16 долл./барр. И что цены начнут восстанавливаться (то есть, повышаться) в лучшем случае на исходе 2016 г., а скорее, только в 2017 г.
    Но ведь и аналитические службы EIA, МЭА и ОПЕК иранский и китайский факторы при прогнозировании цен также наверняка учитывают. Тогда возникает законный вопрос: с чем может быть связан такой нефтяной «ценовый пессимизм» банковских аналитиков?
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 419.872.236 Очки 2 ноя 2018
    #48
    dok нравится это.
  10. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 21 дек 2017
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть VIII

    Международное энергетическое агентство делало максимальные «ошибки» в нужные моменты времени и объявляло либо «нужный» избыток, либо «нужный» дефицит нефти на мировом рынке. И «нужным образом» манипулировало фундаментальными факторами ценообразования

    Предыдущую часть исследования мы завершили вопросом о том, почему аналитики ряда крупнейших банков нередко дают «аномальные» — то крайне оптимистические, то (особенно в последнее время) крайне пессимистические прогнозы будущей динамики мировых цен на нефть.
    К ответу на этот — непростой — вопрос нам придется продвигаться через другие вопросы.
    Первый из этих вопросов — о том, почему многие профессиональные экономисты, даже признавая возможность реализации мрачных прогнозов банков о предстоящем падении цен ниже 20 долл./барр., считают такие ценовые прогнозы (равно как и цены на нефть на уровне 30–40 долл./барр.) «неоправданными и несправедливыми»?

    В нефтяной (впрочем, как и вообще в рыночной) экономической аналитике при обсуждении перспектив развития ситуации на рынках товаров и услуг регулярно используются понятия «фундаментальные факторы», «факторы рисков», «спекулятивные факторы» и т. д. Мы в предыдущих частях исследования к этим понятиям уже вскользь обращались. Но сейчас стоит рассмотреть их более основательно.
    Фундаментальными факторами ценообразования на рынках нефти считаются:
    Фактор Ф-1.
    Текущие потребности глобального рынка в нефти различных сортов и их динамика (фактор спроса), с учетом вероятного изменения спроса на ближне- и среднесрочную перспективу. Основные показатели текущего и вероятного изменения спроса следующие:
    тенденции развития (темпы роста, структурные и технологические трансформации) крупнейших нефтепотребляющих экономик;
    состояние и развитие технологий энергосбережения и глубокой переработки нефти;
    изменение доли нефти в текущих энергобалансах за счет других источников энергии — уголь, газ, АЭС, технологии «зеленой энергетики» (гидростанции, солнечная, ветровая, геотермальная и пр. энергетика);
    тенденции и возможности замены нефти в качестве источника энергии для транспорта, локального отопления и т. д. (производство горючего из угля, природного газа и биомассы, автотранспорт с двигателями на газовом топливе, промышленность электромобилей и пр.).​

    Фактор Ф-2.
    Текущие возможности удовлетворения спроса на нефть на глобальном рынке и их динамика (фактор предложения), с учетом вероятного изменения добычи нефти на ближне- и среднесрочную перспективу. При этом основные показатели, определяющие объем предложения нефти и перспективы его изменения, следующие:
    динамика разведанных резервов и подтвержденных запасов нефти в недрах, с учетом себестоимости добычи этих запасов и резервов при существующих технологиях;
    развитие технологий разведки и добычи нефти, с учетом изменений себестоимости нефти при использовании этих технологий.​
    Подчеркнем, что вопрос запасов, резервов и их себестоимости в данном случае стоит более широко, чем в собственно экономическом смысле издержек производства при определенных технологиях, налоговых режимах, экологических требованиях и т. д. В частности, необходимо учитывать еще и энергоемкость производства нефти. А именно, тот самый коэффициент EROEI (energy returned on energy invested), который мы ранее обсуждали в нашем исследовании, и который равен отношению энергии, которая может быть получена из добытой нефти, к совокупным затратам энергии на ее добычу. Если EROEI близок к единице, то добывать такую нефть просто нет смысла. В настоящее время для большинства месторождений «пороговый» минимальный уровень EROEI оценивается в 3–4 единицы.

    Фактор Ф-3.
    Прогнозные разбалансы спроса/предложения на глобальном рынке нефти, то есть вероятные балансы, избытки или дефициты нефти на глобальном рынке.
    Цену нефти на рынке, как правило, называют «справедливой ценой», если эта цена одновременно:
    обеспечивает уровни доходов и прибыли большинства нефтедобывающих компаний, позволяющие этим компаниям вести текущую производственную деятельность, а также инвестировать в проекты, направленные на восполнение резервов и запасов нефти в недрах с учетом роста спроса на среднесрочную перспективу. То есть обеспечивать на глобальном рынке необходимое предложение нефти;
    обеспечивает уровни расходов и прибыли большинства нефтепотребляющих компаний, позволяющие этим компаниям вести текущую производственную деятельность, а также инвестировать в развитие производства с учетом спроса на свою продукцию на среднесрочную перспективу. То есть обеспечивает необходимый спрос на нефть.​

    Теперь — о «факторах риска» в производстве и ценообразовании на рынках нефти.
    Их, напомню, мы ранее уже называли в ходе нашего исследования.

    Это фактор Р-1 — военно-политические кризисы и террористические эксцессы в регионах добычи и переработки нефти, а также вблизи морских и сухопутных коммуникаций, по которым нефть и нефтепродукты доставляются потребителям. Данный тип рисков чреват угрозами сокращения предложения (дефицита) нефти и нефтепродуктов на рынке в сравнении со спросом и, соответственно, может приводить к росту цен в сравнении с их «справедливым» уровнем.
    Это, далее, фактор Р-2 — неожиданные глубокие экономические кризисы, которые приводят к снижению темпов роста или даже спаду во многих крупных экономиках. И, значит, к снижению спроса на нефть и нефтепродукты, то есть к их возможному избытку на глобальном рынке. Что, естественно, может приводить к снижению цен в сравнении с их «справедливым» уровнем.
    Это, наконец, фактор Р-3 — целенаправленные атаки крупнейших производителей на нефтяной рынок. Такие атаки могут проводиться в политических и/или экономических целях и заключаться в согласованных действиях ключевых производителей нефти, направленных на резкое повышение или понижение предложения сырья на глобальном рынке.

    Напомним, в частности, уже обсуждавшееся нами «наказание» нефтепотребляющих стран Запада арабскими нефтедобывающими странами за поддержку Западом Израиля в итоге арабо-израильской войны 1973 г. Тогда арабские страны ответили на свое поражение в этой войне резким сокращением экспорта нефти на Запад и «дефицитным» повышением цен на нефть в три–пять раз.
    Напомним (также обсуждавшуюся ранее в нашем исследовании) атаку Саудовской Аравии на «нефтеэкспортную» валютно-финансовую базу позднего СССР в середине 1980-х годов. Тогда Саудовская Аравия по согласованию с США резко нарастила добычу и экспорт нефти (добыча за считанные месяцы была увеличена с 2 до 10 млн барр. в день), что привело к более чем трехкратному обрушению цен на советскую экспортную нефть и глубокому дефициту бюджета Советского Союза.

    Все эти типы рисков в случаях долговременной кризисности (и, подчеркнем, в отсутствие возможности и/или желания производителей нефти быстро балансировать спрос и предложение на мировом рынке) могут приводить к достаточно глубоким и длительным отклонениям цен на нефть и нефтепродукты от их «справедливых» уровней.

    Спекулятивные (или, шире, манипулятивные) факторы ценообразования на рынках нефти, как мы уже упоминали, следующие:
    Фактор М-1 — возможности крупных производителей и трейдеров накапливать большие запасы добытой нефти, создавая ее дефицит и поднимая цены, а также неожиданно «сбрасывать на рынок» большую часть этих запасов, создавая избыток нефти и обрушивая цены.
    Фактор М-2 — возможности центральных банков манипулировать ценами и на реальную, и на «виртуальную» нефть. Центральные банки (прежде всего, Федеральная резервная система США, ФРС), оперируя ключевыми ставками, могут, с одной стороны, делать сверхвыгодными или невыгодными инвестиции в «реальную» нефть за счет цены кредитования нефтяных компаний. В то же время наличие дешевых кредитов для нефтяников делает выгодной спекулятивную биржевую игру на нефтяных фьючерсах, опционах и более сложных производных финансовых инструментах (деривативах) и вовлекает в такую игру как крупных спекулятивных инвесторов, так и массу мелких биржевых спекулянтов. А при повышении учетной ставки ЦБ и удорожании кредитов и инвесторы в реальную нефть, и биржевые спекулянты выводят деньги из «нефтяного» сектора в другие, ставшие более прибыльными, секторы глобальной экономики.
    Фактор М-3 — возможности крупных спекулятивных инвесторов (прежде всего крупных глобальных банков и фондов) за счет доминирования на биржах создавать ценовые тенденции (тренды) спекуляций, то есть «направлять» динамику биржевых цен в сторону повышения или понижения.
    Фактор М-4 — возможности влиятельных в экономических кругах фигур и групп предъявлять через специальную и широкую прессу статистические экономические фальсификации и так называемые «словесные интервенции», включая прогнозы направленных изменений фундаментальных факторов, факторов риска и факторов манипуляций на глобальных нефтяных рынках, тем самым влияя на ожидания рынков относительно будущей динамики мировых цен.

    Перечислив основные факторы, влияющие на цены на нефть, теперь займемся их внимательным рассмотрением. И начнем с фундаментальных факторов.
    Для того чтобы обсуждать «справедливые» цены, нужно оговорить два важных обстоятельства.

    Первое обстоятельство касается упомянутого выше показателя энергоэффективности добычи нефти, EROEI. Отметим, что его средние значения (а они довольно точно определены) на заре эпохи массовой нефтедобычи, на рубеже начала ХХ века, доходили до 100–120, а 30–40 лет назад в среднем превышали 30–35. Сейчас средние значения EROEI для большинства разрабатываемых месторождений не более 15–20.
    Что это означает? Это означает то, что наиболее легкодоступные месторождения выявляются и отрабатываются в первую очередь. По мере их истощения нефтяные компании вынуждены искать и вводить в эксплуатацию более труднодоступные (глубокие, сложные, менее богатые и т. д.) месторождения.
    Новые технологии, конечно, помогают повышать уровень EROEI для таких месторождений, но не могут отменить объективный факт роста трудностей (и энергетических, и материальных затрат) при освоении новых нефтяных залежей, — что, в свою очередь, приводит к росту себестоимости добычи. Соответственно, «справедливая» цена нефти не есть фиксированный показатель, она по мере снижения EROEI не может не расти.

    Второе обстоятельство касается того, в каких единицах измеряется цена нефти. В современном мире она почти повсеместно измеряется в долларах США. Почему так, и к чему это приводит, — мы обсудим позже.
    Сейчас же укажем, что покупательная способность доллара со временем неуклонно падает, то есть происходит его инфляционная (а в некоторых случаях вполне целенаправленная) девальвация. И, соответственно, для строгого сравнения стоимости нефти (впрочем, как и любых других товаров) в разные моменты времени нужно использовать так называемые «сопоставимые» цены, приведенные к какому-либо историческому моменту с учетом девальваций.
    Такую работу экономисты постоянно проводят, в том числе в отношении цен на нефть. На рис. 1 приведены данные Администрации энергетической информации США (EIA) о ценах на нефть с 1968 г. в номинальных (текущие цены) и «сопоставимых» (приведенных к цене 2016 г.) долларах за баррель. (Отметим, что кривые графиков сглажены, то есть не учитывают кратковременных ценовых «выбросов».) (см. рис. 1)

    Сейчас в прессе нередко появляются высказывания о том, что еще в 1968 г. цена на нефть была 2 долл./барр., а недавно превышала 100 долл./барр. И что такая цена была явно «несправедлива», поскольку нефть «не могла подорожать в 50 и более раз». Однако, как мы видим из графиков рис. 1, в действительности реальная (сопоставимая) цена нефти в 1968 г. была не 2 долл./барр., а около 12 долл./барр. в ценах 2011 г. (или, по последним данным, почти 13,5 долл./барр. в ценах 2016 г.).
    Была ли эта цена на тот момент «справедливой»? Возможно, была, поскольку в то время было введено в строй множество крупных месторождений с очень высоким показателем EROEI, и средняя себестоимость нефти таких месторождений была невелика.
    Были ли резкие «взлеты» цен на нефть в период 1973–1978 гг. оправданы рыночной конъюнктурой? И да, и нет.

    Первый из этих «взлетов» цен определялся, как мы уже обсуждали ранее в нашем исследовании, «военно-политическим» нефтяным эмбарго арабских нефтедобывающих стран против Запада после арабо-израильской войны.
    А вот второй «взлет» цен на нефть в этот период был в очень большой степени связан с очень резкой девальвацией доллара в результате отказа администрации президента США Р. Никсона от привязки стоимости доллара к золоту. С 1976 г. достигнутое на Ямайке соглашение о новой мировой валютно-финансовой системе, сменившей Бреттон-Вудскую систему 1944 года, дало ФРС США легальную возможность эмиссии доллара, не обеспеченного золотым запасом. То есть этот «взлет» цен в значительной мере отражал крупную эмиссию «необеспеченных» долларов и, соответственно, «скачкообразное» снижение реальной покупательной способности (и стоимости) доллара в сравнении с его текущим номиналом.

    Так какова же сейчас в действительности «справедливая» цена на нефть? На этот счет мнения различных экспертов расходятся довольно сильно, причем в основном — сообразно их профессиональным интересам.
    Аналитики-нефтяники, как правило, склоняются к уровню справедливой цены в 80–100 долл./барр. При этом они ссылаются на то, что «пик» добычи нефти из традиционных месторождений при современном уровне развития технологий пройден в середине прошлого десятилетия (что признают и Международное энергетическое агентство, и Американский институт нефти), и что пик добычи сланцевой и битумной нефти, вероятно, ожидается не позднее 2019–2021 гг. А отсюда следует, что уже сейчас в пополнение запасов и ресурсов сырья необходимо вкладывать гораздо больше денег, и что при заниженных ценах на нефть воспроизводство глобальной ресурсной базы будет практически невозможно.

    Аналитики, связанные с нефтепотребляющими отраслями экономики, чаще всего называют справедливыми цены на уровне 30–45 долл./барр. И подчеркивают, что при более высоких ценах мировая промышленность просто не будет получать существенных прибылей (и, значит, инвестиций для развития). То есть окажется невозможным выход из той глобальной кризисной стагнации, в которую после «Великой рецессии» 2008–2009 гг. погрузилась мировая экономика.
    А финансовые аналитики преимущественно настаивают на том, что «справедливую цену определяет только рынок». И что она может быть «справедливой» и на уровне 10–15 долл./барр., и на уровне 150–200 долл./барр.

    Тем не менее, есть расчеты, основанные на достаточно детальных оценках так называемых «предельных долгосрочных издержек» воспроизводства запасов нефти, а также средних расходов и прибылей как нефтедобывающих компаний, так и компаний-потребителей нефти. И эти расчеты в основном приводят к заключению, что в нынешних условиях, с точки зрения открытого конкурентного рынка реальной, физической нефти, «справедливая» цена, позволяющая развиваться и большинству производителей, и большинству потребителей нефти, составляет (в ценах 2015 г.), в зависимости от сорта нефти, от 50 до 80 долл./барр.
    Ранее мы в нашем исследовании уже отмечали, что данные о производстве и потреблении нефти, а также о разбалансах спроса/предложения нефти на мировом рынке, приводимые разными источниками: Международным энергетическим агентством (МЭА), американской Администрацией энергетической информации (АЭИ), Организацией стран-экспортеров нефти (ОПЕК), рейтинговыми агентствами, аналитическими службами крупнейших банков и т. д., — нередко очень существенно расходятся между собой. И что эти расхождения могут быть связаны с заинтересованностью манипуляциями нефтяным рынком со стороны перечисленных источников нефтяной статистики.

    В мировой прессе уже давно появлялись публикации, обсуждавшие связь «странностей» и расхождений в этой статистике с интересами тех субъектов мирового нефтяного рынка, от имени которых предъявляются те или иные статистические данные.
    В частности, высказывалось предположение, что МЭА, созданное Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), представляет позиции развитых стран-членов ОЭСР, большинство из которых является крупными импортерами нефти и заинтересовано в низких ценах. А потому МЭА может искажать глобальные нефтяные балансы с учетом соответствующих интересов стран-членов ОЭСР. Одновременно высказывалось и предположение о том, что оценки и прогнозы ОПЕК могут искажаться с учетом целей стран-производителей нефти, обеспечивающих около трети ее экспорта на глобальный рынок и, соответственно, заинтересованных в высоких ценах.

    В последние недели, на фоне начавшегося в феврале 2016 г. «повышательного» тренда в нефтяных ценах, эти давние предположения получили достаточно неожиданное подтверждение, по крайней мере в отношении статистики МЭА.
    17 марта 2016 г. в наиболее авторитетном и статусном американском бизнес-издании, The Wall Street Journal, вышла статья, доказывающая, что МЭА в своих докладах много лет приводила данные об очень больших избытках или дефицитах нефти на глобальном рынке, не подтвержденные никакими фактическими доказательствами. В статье WSJ представлены соответствующие графики так называемых «пропавших баррелей», объем которых иногда достигал в среднем за год 1,3 млн барр./день (см. рис. 2).
    В статье WSJ также указывается, что в среднем за 2015 г. «пропавшие баррели» нефтяного избытка составляли более 800 тыс. барр. в день, а в 4 квартале 2015 г. — 1,1 млн барр./день. В частности, по данным МЭА, в 2015 году в мире добывалось ежедневно в среднем на 1,9 млн барр. нефти больше, чем продавалось. Из них 770 тыс. барр. накапливались в хранилищах, и около 300 тыс. баррелей были в танкерах или прокачивались по нефтепроводам.

    Но куда девались оставшиеся 830 тыс. барр./день объявленного избыточного производства нефти, МЭА объяснить не может. А это как-никак примерно 43 % — чуть не половина — избыточного предложения, названного в докладах МЭА... И эта недостоверная статистика громадных превышений предложения нефти над спросом, конечно же, во многом предопределила негативные ожидания рынков и обвал цен на нефть в январе 2016 г. до 27 долл./барр.
    Далее вопрос о «пропавших баррелях» МЭА начали обсуждать аналитики самых разных американских (и не только американских) изданий. Они по своим данным уточняли масштабы «ошибок» МЭА, а также вспомнили, что аналогичные «ошибки» агентства еще в 1998 году стали предметом расследования специальной комиссии американской Счетной палаты, созданной по поручению Конгресса США. Но тогда Счетная палата никаких обвинений в отношении МЭА не выдвинула, а лишь признала «объективную возможность» ошибок в его отчетности.

    Ради справедливости следует сказать, что действительно достоверных детализированных данных о глобальном производстве и потреблении нефти нет ни у кого в мире. Аналитические организации собирают и суммируют такие данные у производителей и потребителей нефти, а также у трейдеров, и вынуждены в основном верить этим данным на слово.
    Есть, правда, ряд независимых организаций, так называемых «трекинговых» компаний вроде швейцарской Petro-Logistics S.A., которые имеют специальные службы контроля в мировых «нефтяных» портах и на магистральных нефтепроводах.
    Однако и трекинговые компании измеряют потоки нефти в основном почти на глаз. Для контроля танкерной доставки нефти они держат на самых высоких зданиях вблизи порта квалифицированных наблюдателей с биноклями, которые определяют тип и дедвейт (вместимость) каждого танкера, пришедшего в порт под загрузку или разгрузку, по его типу и осадке (для этого на борту танкеров, как правило, есть специальная мерная шкала) оценивают, сколько в него загружено нефти, и заносят результат в журнал. А для контроля потоков нефти в трубопроводах применяют метод инфракрасной съемки — температура трубы меняется в зависимости от скорости прокачки нефти.
    Очевидно, что такие способы контроля не обеспечивают точных данных. Не обеспечивают хотя бы потому, что при равной по объему загрузке (в баррелях) осадка танкера зависит от плотности перевозимой нефти, а в данные инфракрасной съемки трубопроводов вносит заметные погрешности погода.

    В том же, что касается серого и черного рынка нефти (вроде того, который мы сейчас видим в Сирии), серьезного количественного контроля и достоверных оценок масштаба поставок вообще нет. Так что существенные ошибки в оценках предложения нефти на глобальном рынке в принципе действительно возможны.
    И главная вина МЭА, видимо, заключается в том, что агентство делало максимальные «ошибки» в нужные моменты времени и объявляло в эти моменты либо «нужный» избыток, либо «нужный» дефицит нефти на мировом рынке. И, соответственно, «нужным образом» манипулировало главными — фундаментальными — факторами ценообразования.
    Вопрос о том, кто и как определял «нужность» и направленность этих манипуляций, мы рассмотрим позднее. Сейчас же отметим, что и МЭА, и другие аналитические источники манипулировали не только дисбалансами спроса-предложения нефти на глобальном рынке, но, соответственно, и ценовыми прогнозами. Так, МЭА неоднократно давало (и затем неожиданно меняло)«специфические» прогнозы в отношении «справедливых» цен на сырье. Например, в 2008 г. во времена пика цен на нефть на уровне 140 долл./барр., МЭА, якобы на основании собственных расчетов по 580 крупнейшим мировым месторождениям нефти, оценила «предельные долгосрочные издержки» добывающих компаний и, соответственно, назвала «справедливую цену производителей» в 110 долл./барр. Но уже через год оценка МЭА для «справедливой цены» оказалась почти вдвое ниже.

    Отметим также, что в 2008 г. аналитическая служба банка Goldman Sachs прогнозировала долгосрочное повышение цен на нефть до 200 долл./барр., а в ноябре 2015 г. та же служба предсказала глобальному рынку долгосрочный период цены нефти в 20 долл./барр.
    Однако такое (сейчас предъявленное очень авторитетно, включая публикацию в The Wall Street Journal) манипулирование статистикой фундаментальных факторов ценообразования — не единственная и, видимо, даже не главная причина той динамики мировых цен на нефть, которую мы наблюдаем в последние десятилетия. То, что это так, показывает, в частности, рисунок (см. рис. 3) на котором приведены графики дисбалансов спроса/предложения на мировом рынке нефти в млн барр./день (левая шкала) и цен на нефть в долл./барр. (правая шкала).
    Графики, в частности, показывают, что, например, в 2003 году избыточный спрос на нефть был гораздо выше, чем в 2010–2013 годах, а цены были крайне низкими. В 2010–2013 годах, напротив, не было никаких аномалий избыточного спроса на нефтяном рынке, но цены на нефть «взлетели до небес». Отсюда следует, что «ценовый бум» в эти годы был связан не с фундаментальными факторами спроса/предложения и прогнозами дисбалансов глобального нефтяного рынка, а с совершенно другими причинами.

    Вновь возникает естественный вопрос, который мы уже ставили в предыдущей части исследования, — какие же это могут быть причины?
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 419.872.236 Очки 2 ноя 2018
    #49
    dok и tOmbovski volk нравится это.
  11. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 22 дек 2017
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть IX

    По мере выхода большинства стран-участниц Второй мировой войны из послевоенного кризиса и наращивания их экономического потенциала золотой запас США оказывался всё более недостаточным для резко растущего масштаба глобальных валютных и торговых операций

    В предыдущей части исследования мы выяснили, что и нефтяной «ценовый бум» в 2010–2014 годах, и последующий ценовый обвал были в основном связаны не с фундаментальными рыночными факторами спроса/предложения, а с совершенно другими причинами. И в завершение задали вопрос о том, какие же это могут быть причины.
    Одной из причин, как мы уже выяснили, оказываются недостоверные, то есть ошибочные и/или фальсифицированные данные о состоянии нефтяной отрасли, то есть объемах добычи и потребления нефти.
    А кто собирает, анализирует, сводит и «выдает на-гора» такие данные? Этим, как мы уже говорили, занимаются профессиональные аналитические институты отрасли: Международное энергетическое агентство (МЭА), Организация стран-экспортеров нефти (ОПЕК), Агентство энергетической информации США (АЭИ), Американский институт нефти (АИИ), экспертно-аналитические службы крупнейших банков, рейтинговых агентств и нефтяных бирж.

    Именно эти «экспертные субъекты» собирают и предъявляют мировому бизнес-сообществу и обществу информацию о состоянии и динамике добычи и потребления нефти в мире и в отдельных странах и регионах, о накоплении и расходовании стратегических и коммерческих запасов нефти, о рисках и угрозах для стабильности нефтяного рынка, а также — внимание! — о состоянии и динамике цен покупки/продажи реальной, физической нефти разных маркерных сортов на мировых рынках.
    То есть именно эти субъекты подают мировой экономике (которая и сейчас, и в обозримом будущем будет в очень высокой степени «завязана» на нефть) сигналы о том, почем нефть нынче, и на какие цены экономике нужно рассчитывать в ближайшем, среднесрочном и долгосрочном будущем.
    Как мы видим, эти «итоговые» сигналы нередко оказываются очень сильно искаженными. Значит, нам придется внимательно разобраться в том, откуда и как эти субъекты получают ту самую информацию (в том числе, первичные сигналы о состоянии и динамике нефтяного рынка), на основании которой они, в свою очередь, формируют свои собственные ценовые сигналы «мировому сообществу».

    То есть мы должны детально проследить пути сигналов о ценах на нефть от их первичной формы (состояние фундаментальных факторов на нефтяном рынке) до того вида этих сигналов, которые мировой экономике предъявляют различные, в том числе профессиональные экономические, средства массовой информации.
    Приступим.

    Коммерческие запасы нефти и действия трейдеров
    Как мы уже упоминали ранее, самые прямые и непосредственные сигналы о ценах на реальную, физическую нефть подают те, кто эту реальную нефть продает и покупает. То есть те, кто оформляет сделки, страхует риски, обеспечивает хранение, предпродажную подготовку и транспортировку сырья от производителей к потребителям. И, в итоге, выплачивает и получает деньги. Это — специализированные компании-трейдеры, а также трейдинговые подразделения крупнейших нефтяных корпораций (через которые сейчас проходит львиная доля мировой нефтяной торговли) и трейдинговые «дочки» разнообразных фирм, причастных к нефтяной отрасли.
    Кто же конкретно входит в этот круг поставщиков первичной фундаментальной информации о нефтяном рынке, и как они формируют свой сигнал?
    Это, во-первых, крупнейшие специализированные международные и национальные трейдерские компании — Vitol, Glencore, Gunvor, Trafigura, Koch Industries, Mercuria, Arcadia, Mabanaft и другие.
    Это, во-вторых, трейдинговые подразделения таких «нефтяных грандов», как ExxonMobil, British Petroleum, Royal Dutch Shell, Statoil, Chevron, ConocoPhillips, PetroChina, Saudi Aramco, Iraq National Oil Company, Petróleos de Venezuela и так далее.
    И это — внимание! — до недавних пор еще и трейдинговые дивизионы крупнейших американских банков, которые, оказывается, в период с 2003 года по 2013 год играли огромную роль на рынке трейдинга реальной, физической нефти.

    Дело в том, что в 2003 г. Федеральный резерв США «в порядке исключения из федерального законодательства» разрешил ряду крупнейших американских инвестиционных банков работать в роли трейдеров на рынках сырья и других товаров. С этого момента такие финансовые «киты», как Goldman Sachs, J. P. Morgan, Citigroup, Morgan Stanley, Bank of America, Barclays и так далее — активно занялись торговлей физической нефтью. В том числе, создавая собственные трейдинговые «дочки» и «внучки», приобретая или арендуя огромные объемы наземных резервуаров для хранения нефти, флот «супертанкеров», трубопроводные и цистерновые мощности и т. д.

    Что делает эта «трейдинговая армада»?
    Она заключает долгосрочные контракты на поставки нефти странам, компаниям, нефтеперерабатывающим заводам и т. д. Она выставляет на срочный, так называемый «спотовый», рынок нефть с предложениями немедленных или отсроченных на определенную дату («форвардных») поставок. Она хранит для обеспечения этих операций коммерческие запасы нефти в подземных емкостях, наземных резервуарах и стоящих на якоре танкерах. Она охраняет, транспортирует, перекачивает эту нефть. Она заключает страховые и перестраховочные контракты на все перечисленные операции, и так далее. И она на всех этих операциях зарабатывает свою долю нефтяных денег.

    Могут ли вносить искажения в цену на нефть трейдеры?
    В определенных пределах — могут. Рассмотрим, как.
    Данные о ценах на физическую нефть объявляются так называемыми «котировальными агентствами», которые собирают информацию о сделках с реальной нефтью по всему миру и сообщают котировки — текущий уровень и краткосрочный прогноз цен. Крупнейшие из таких агентств, имеющие свои подразделения по всему миру, — это американское Platts и британское Argus Media.
    Как это происходит «в натуре», например, в «Платтс»?

    Сотрудники агентства в течение дня получают данные о сделках с физической нефтью и ценах в этих сделках от трейдеров. При этом особое внимание агентство уделяет сделкам, происходящим в последние 45 минут торгового дня — этот период трейдеры называют «торговым окном». А после окончания торгов агентство, обобщая результаты сделок, объявляет (публикует в оперативном электронном бюллетене) цены на торгуемые сорта нефти, которые, по оценке агентства, наиболее точно отражают стоимость нефти на рынке на момент его закрытия в данный день.
    При этом «искажения сигнала» о ценах сделок на реальную нефть возможны и на уровне трейдера, и на уровне котировального агентства.
    Во-первых, трейдеры передают котировальным агентствам информацию о своих сделках добровольно, обязательности в такой передаче информации нет. И если специализированные трейдеры, которых мы перечисляли выше, очень дорожат своей репутацией (от которой зависят объемы их бизнеса) и, как правило, данные о своих сделках котировальным агентствам сообщают вовремя и достоверно, то трейдинговые подразделения нефтяных корпораций и банков сообщают такую информацию не всегда и не полностью.

    Более того, трейдинговые дивизионы нефтяных корпораций иногда сообщают котировальному агентству неверные данные о своих сделках для фальсификации котировок. Так, например, в мае 2013 года в Европе был скандал с обвинениями антимонопольной комиссии ЕС против нефтяных корпораций BP, Royal Dutch Shell и Statoil в том, что они «вступили в сговор, сообщая агентству искаженные данные с целью манипулирования публикуемыми ценами на нефть и биотопливо». По этому обвинению в офисах указанных корпораций и агентства Platts были проведены проверки с изъятием документации о сделках.
    Однако у трейдеров есть и другие, не преследуемые законом способы влияния на искажение котировок нефти, в чем они уже неоднократно публично признавались в прессе. Об этом, например, сообщала в июле 2013 года The Wall Street Journal.

    Суть тактики следующая. Трейдер, который заключил контракт на закупку крупной партии нефти по цене, привязанной к котировке Platts, в течение нескольких дней перед исполнением контракта продает небольшие партии нефти перед концом торгового дня, в упомянутом «окне Platts», по существенно заниженной цене. И, таким образом, опускает котировку Platts и получает законную возможность купить крупную законтрактованную партию нефти по более выгодной, низкой цене. Понятно, что аналогичным образом трейдеры могут, наоборот, добиваться завышения котировок Platts перед тем, как они должны исполнить контракт по продаже крупных партий нефти.
    Кроме того, в прессе уже не раз появлялись предположения о том, что к искажениям котировок, то есть главных ценовых сигналов с рынка физической нефти, могут быть причастны и сами котировальные агентства. В связи с этим отмечалось, что, например, Platts — это не самостоятельная независимая компания, а подразделение крупной американской экономико-аналитической и издательской медиа-группы McGraw-Hill (она недавно объявила, что до конца 2016 года сменит свое название на S&P Global Inc).

    В McGraw-Hill, кроме Platts, входят еще и самое влиятельное международное рейтинговое агентство Standard & Poor’s, мировой агрегатор фондовых индексов S&P Dow Jones Indices и аналитико-консалтинговая компания S&P Capital IQ. Помимо этого, McGraw-Hill является крупнейшим издателем учебной литературы, а также владельцем сети телеканалов и радиостанций. Очевидно, что такой «пакет» взаимосвязанных под единым руководством аналитических и медиа-трансляционных возможностей — создает достаточно широкий простор для таких типов «информационно-аналитического бизнеса», который экономическим правом определяется как «сделки с заинтересованностью» и преследуется по закону...
    В связи с этим, как писала лондонская The Financial Times, важно то, что, в отличие от европейских нефтяных корпораций, «многие крупные компании из США сообщают котировальным агентствам о ценах своих сделок крайне редко». Та же газета подчеркнула, что «эксперты Platts сами определяют, данные о каких сделках включить в расчет, и могут исключить из него данные, не отражающие, по их мнению, реальной картины на рынке».
    Как мы видим, связка «трейдеры — котировальные агентства» вполне может подавать мировой экономике весьма искаженные сигналы о текущих и прогнозируемых ценах на нефть.

    Однако здесь нужно оговорить, что основной крупный доход «добропорядочные» трейдеры всё же получают не на описанных махинациях. Очень существенный для них заработок — исполнение отсроченных сделок на растущем по ожиданиям, то есть на «бычьем», рынке, когда «дальние» фьючерсные контракты (о фьючерсах мы говорили ранее) по цене выше «ближних».
    В этом случае прибыль трейдеров определяется возможностью накапливать запасы нефти в хранилищах по текущим низким ценам и заключать контракты на продажу по будущим высоким ценам, используя так называемое «контанго» — ожидания рынка на рост цен.

    Именно для таких операций трейдеры и трейдинговые подразделения нефтяных корпораций и банков строят, приобретают и арендуют огромные объемы подземных, наземных и танкерных хранилищ для коммерческих запасов нефти, и в случае высокого уровня контанго (а он при «бычьем» рынке нередко достигает 4–5 долл./барр.) заполняют эти хранилища «до отказа». Тогда, например, при уровне цен на нефть в 50 долл./барр. дополнительная прибыль «хранителей нефти» от контракта на высоком контанго, за вычетом расходов на хранение, достигает 6–8 %, а при более низких ценах на нефть может быть еще выше.
    Лидеры в этом бизнесе — крупнейшие нефтедобывающие корпорации. По данным на 2013 г., их трейдинговые дивизионы контролировали около 80 % объема мировых нефтехранилищ. А на втором месте по объемам хранилищ, по ряду сообщений, тогда же оказались не профессиональные трейдеры, а трейдинговые «дочки» и «внучки» крупнейших американских инвестиционных банков.

    Почему эти банки столь активно вложились в такую, вроде бы, для них несвойственную, сферу бизнеса, мы обсудим позже.
    Сейчас же подчеркнем, что коммерческие запасы добытой нефти в хранилищах (а ее ведь запасают, рассчитывая в будущем выгодно продать) не могут не оказывать достаточно сильное влияние на нефтяные цены. Ведь, по сути, пополнение этих запасов трейдерами равносильно сокращению предложения нефти потребителям, то есть созданию на рынке искусственной «дефицитной» тенденции, — и, значит, почти всегда росту контанго, то есть ожиданий повышения цен. А распродажа трейдерами этих запасов означает рост предложения нефти рынку, то есть фактическое создание тенденции нефтяного избытка и снижения цен.
    По последним данным на апрель 2016 года, мировые коммерческие запасы нефти в хранилищах уже составляют до 2,2 млрд барр. А это — примерно 25 дней глобального потребления, даже если в этот период вообще все в мире перестанут добывать нефть. Очевидно, что постепенное предъявление этих запасов на рынок вполне может достаточно долго «тормозить» существенное повышение цен на нефть — даже в том случае, когда между глобальной добычей и глобальным потреблением нефти уже установился баланс.

    Однако, трейдеры и трейдинговые дивизионы нефтяных корпораций и банков, пусть и обладая хранилищами коммерческой нефти объемом в сотни миллионов баррелей, не в состоянии решающим образом и надолго развернуть глобальный рынок в нужную им сторону. Они, как мы видим, могут прибыльно играть на колебательной, «волнообразной» динамике рынка с длительностью волн (понижательной «медвежьей» и повышательной «бычьей» тенденций) максимум около года, чередуя периоды массированного накопления и массированных продаж коммерческих запасов. Но в этом «волновом» процессе все-таки есть «опорная ось» — динамика спроса и предложения реальной, физической нефти на рынке и ценовые показатели реальных сделок.
    А кто и как может выйти за рамки этой «физической реальности» и менять рыночные тенденции без особой оглядки на реальность?
    Здесь я хочу обратить внимание на недавнее знаковое высказывание главы крупнейшей российской нефтяной корпорации.

    10 февраля 2016 года в Лондоне, на очередной международной конференции по нефтяному рынку International Petroleum Week 2016, глава «Роснефти» Игорь Сечин горестно заявил: «Надо признать, мы недооценили тот факт, что финансовые участники рынка не знают ограничений в решении своих чисто финансовых задач и готовы тестировать любые ценовые уровни — 27 долларов в январе, например, и вплоть до 10 долларов за баррель».
    Что же это за финансовые участники рынка, и как они могут за счет нефти решать свои чисто финансовые задачи?
    Для ответа на эти вопросы нам придется достаточно серьезно отвлечься от собственно нефти — в сферу глобальных финансов.

    Долларовый финансовый мир
    В начале 1930-х годов, в ходе Великой Депрессии, правительство США, в рамках чрезвычайных мер по борьбе с кризисом, изъяло у всех американских граждан находившееся у них в частном владении золото. А в ходе Второй мировой войны США, которые в очень больших масштабах поставляли основным партнерам по антигитлеровской коалиции военные и гражданские товары, получили в качестве оплаты за эти товары огромные объемы золота из воюющих стран. В результате к завершению войны Казначейство США располагало золотым запасом размером более 20 тысяч тонн — это примерно 70 % всего мирового золота.
    Одновременно выяснилось, что валютные системы почти всех воевавших стран крайне ослаблены, и золота у них очень мало. В том числе был ослаблен и прежний гегемон мирового валютного рынка — Великобритания. В результате оказалось просто невозможно обеспечивать работу мирового финансового рынка и международную торговлю на основе прежнего, так называемого «золотодевизного», валютного стандарта. Потому что в рамках этого стандарта, принятого после Первой мировой войны, в 1922 году на Генуэзской конференции, все валюты должны были свободно обмениваться на золото и определенные иностранные валюты («девизы»), причем каждая из этих валют должна была гарантированно соответствовать фиксированному содержанию золота.

    На этом фоне американский доллар фактически стал единственной валютой, полноценно обеспеченной золотом и способной устойчиво обеспечивать мировую торговлю. И на Бреттон-Вудской конференции 1944 года (той самой, на которой были учреждены Международный валютный фонд и Всемирный банк) было принято решение перейти от золотодевизного стандарта к стандарту золотовалютному.
    По этому новому стандарту американский доллар, с его фиксированным золотым эквивалентом 35 долларов за тройскую унцию (примерно доллар за грамм), стал основной мировой резервной валютой. Причем с условием, что обменивать доллар на его золотой эквивалент имели право только правительства и центральные банки других стран и только в Казначействе США. С этого момента доллар начал очень быстро укреплять свои — и без того достаточно сильные — позиции в качестве основной валюты глобальных финансовых расчетов, мировой торговли и даже внутреннего денежного обращения многих стран.
    Однако, по мере выхода большинства стран-участниц Второй мировой войны из послевоенного кризиса и наращивания их экономического потенциала, золотой запас США оказывался всё более недостаточным для резко растущего (особенно за счет Европы и Японии) масштаба глобальных валютных и торговых операций. И, соответственно, для поддержания золотого эквивалента доллара на уровне 35 долларов за тройскую унцию. К 1970 году золотой запас США снизился более чем в два раза, до 9,8 тысяч тонн, то есть произошло его решительное перераспределение в другие (прежде всего — быстроразвивающиеся европейские) страны. А мир и далее наводнялся всё большей массой наличных и безналичных долларов, которые могли быть в любой момент предъявлены Казначейству США к обмену на золото.

    Впервые такое предъявление сделал президент Франции Шарль де Голль на рубеже 1970-х годов, причем сразу на 1,5 млрд долл. За ним последовали Германия и другие страны. В результате летом 1971 года президент США Ричард Никсон принял решение о «временном» прекращении обмена долларов на золото. В декабре того же года США объявили первую — на 8 % — девальвацию доллара к золоту, в феврале 1973 года произошла следующая девальвация. А далее золотое содержание доллара стало падать лавинообразно, и к 1978 году золотой эквивалент доллара упал примерно в двадцать раз.
    Начиная с марта 1973 года, Ямайская международная валютная конференция начала работу по изменению глобального валютного стандарта. А США начали поиски нового механизма поддержки мировой гегемонии доллара.
    Напомню, что 1973 год — это год глубочайшего нефтяного кризиса, когда арабские страны Персидского залива приостановили поставки нефти странам Запада, поддержавшим Израиль в так называемой «шестидневной войне». Именно в этот момент и именно в контексте этой войны в глобальную валютную игру включается нефть.

    На сцене — «нефтедоллар»
    Американская элита очень хорошо понимала, что снижение доверия к доллару (и спроса на него в мире) является стратегической угрозой и экономике США, и американской политико-экономической гегемонии. И не менее хорошо понимала, что для обеспечения растущего американского спроса на энергоносители необходимо срочно мириться с главным поставщиком нефти на глобальный рынок — Саудовской Аравией.
    Решение этой двуединой проблемы приписывают Генри Киссинджеру, госсекретарю США в администрации Никсона.
    Саудовской Аравии была предложена стратегическая сделка следующего содержания:

    США обеспечивают военную поддержку Саудовской Аравии против любых агрессивных действий ее соседей, включая Израиль, в том числе гарантиями поставки саудитам современных американских вооружений. Кроме того, США обеспечивают модернизацию саудовской нефтяной промышленности и в целом экономики страны новыми американскими технологиями, а также дают гарантии защиты саудовских нефтяных месторождений;
    в обмен Саудовская Аравия обязуется продавать свою нефть на мировом рынке только за американские доллары, а неизрасходованные излишки этих долларов инвестировать в долговые ценные бумаги США.
    Сделка была заключена, причем другие нефтедобывающие страны, оглядываясь на саудитов как лидеров мирового нефтяного рынка, последовали их примеру. К 1975 году практически все нефтедобывающие страны картеля ОПЕК начали продавать нефть только за доллары и на свои «излишки» нефтяных доходов покупать казначейские обязательства США (государственные долговые ценные бумаги) — трежерис.

    Так Америка обеспечила себе альтернативу золоту для поддержки своей валютной системы — непрерывный и растущий поток так называемых «нефтедолларов».
    А вскоре после этого (в 1976–78 годах) Ямайская валютная конференция окончательно упразднила Бреттон-Вудский золотовалютный стандарт и объявила все мировые валюты таким же торгуемым рыночным товаром, как зерно, металлы или нефть, цена на который (валютный курс) определяется лишь спросом и предложением на валютных биржах. А поскольку доллар США к этому времени уже не только прочно закрепил за собой роль главной валюты международных расчетов, но и заодно был мощнейшим образом подкреплен непрерывным потоком «нефтедолларов», то глобальная финансовая система и мировая торговля оказались в огромной степени «долларовыми».

    Однако эта метаморфоза в глобальных финансах была не единственной. Отмена единого — золотого — ценового эквивалента привела к тому, что цены на все товары, услуги и валюты стали, во-первых, более волатильными (росли и падали существенно сильнее и быстрее, чем ранее) и, во-вторых, менее предсказуемыми. А это вызвало к жизни потребность в страховании рисков сделок с реальными активами от непредсказуемых колебаний цен, рисков банкротства заемщиков денег и т. д., то есть потребность в страховочных и перестраховочных ценных бумагах, связанных с соответствующими торгуемыми «базовыми» активами, — от валют до нефти, угля, металлов, зерна и т. д. Это и были те самые деривативы («производные») от реальных торгуемых товаров, которые мы уже не раз упоминали в нашем исследовании.
    Именно в ходе рассмотренных нами трансформаций мировой валютной системы появились и начали быстро расти все «виртуальные» рынки. Включая виртуальный «деривативный» нефтяной рынок.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 429.133.318 Очки 3 ноя 2018
    #50
    dok и tOmbovski volk нравится это.
  12. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 22 дек 2017
    Продолжение:

    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть X

    К середине первого десятилетия XXI века примерно сотня крупных медиаконцернов в разных странах мира, существовавшая до распада СССР, превратилась — за счет банкротств, слияний и поглощений — в восемь сверхгигантских глобальных медиаконгломератов

    Рынок товарных деривативов, зарождение которого мы обсудили в завершение предыдущей части исследования, очень быстро вышел за первоначальные рамки использования в качестве инструмента страхования коммерческих рисков. Игроки на финансовых рынках вскоре поняли, что производные ценные бумаги предоставляют широчайшие возможности для самых разнообразных спекуляций. Эти игроки — прежде всего, крупнейшие инвестиционные банки — начали выпускать всё новые и новые деривативы. В том числе, имеющие очень отдаленное отношение к тем базовым активам (нефти, продовольствию, валюте и т. д.), на которые они опирались в своих официальных наименованиях, и предназначенные прежде всего для получения прибыли на колебаниях их цены, то есть — для спекуляций.
    Эти инструменты спекуляций быстро наращивали и свою общую массу, и свою роль на финансовых рынках. И, в том числе, на рынке нефти, где они начали активно участвовать в ценообразовании.
    Ямайские валютные соглашения, которые, как мы обсудили ранее, окончательно отвязали мировые валюты от какой-либо единой меры стоимости, привели к бурному развитию той системы глобальной спекулятивной торговли «виртуальными» ценными бумагами, которую мы имеем сейчас. Создание и быстрый рост виртуального мирового валютного рынка FOREX (Foreign Exchange Market), предназначенного для спекуляций на динамике биржевых валютных курсов, был дополнен растущим набором всё более сложных ценных бумаг, всё слабее связанных со своими «базовыми активами», — то есть реальными товарами, услугами и валютами. В конечном счете, именно это наращивание «виртуализации» дало старт безудержному расширению спекулятивных сегментов всех без исключения мировых рынков.

    В 80-х годах прошлого века политика правительств Маргарет Тэтчер в Великобритании и Рональда Рейгана в США открыла эпоху «финансово-экономической либерализации» и на национальном, и на общемировом уровне. К этой политике начали присоединяться другие развитые страны, а затем такая политика стала — при очень активном давлении США — основной в деятельности Международного валютного фонда, Всемирного банка и Всемирной торговой организации.
    Эти перемены резко расширили возможности деятельности транснациональных корпораций и банков на мировых рынках и, одновременно, нарастили темпы финансовой глобализации, включая глобализацию того сегмента виртуальных товарных (в том числе нефтяного) рынков, который сейчас является предметом нашего рассмотрения.

    В 1999 году в США был окончательно отменен принятый еще в 1933 году, во времена Великой депрессии, закон Гласса–Стиголла, который запрещал всем финансовым организациям, кроме инвестиционных банков, спекулятивные операции на финансовых рынках. Снятие этого запрета не только резко расширило глобальную «спекулятивную поляну», но и предоставило возможности создания огромного объема новых деривативов, минимально или просто сомнительно связанных с реальными финансовыми и производственными активами, и виртуальной торговли этими деривативами по всему миру.
    Виртуальный финансовый рынок заполнялся всё более сложными «производными финансовыми инструментами» — деривативами вторичными, третичными, смешанными по товарным группам и т. д. А для обеспечения торговли всем этим «финансовым виртуалом» создавались и стремительно развивались глобальные системы сверхбыстрых электронных торгов и платежей.

    В результате уже в середине первого десятилетия нынешнего века оказалось, что на большинстве рынков объемы торговли деривативами — фьючерсами, опционами, хеджевыми (страховыми) контрактами и т. д. — во многие десятки раз превышают объемы торговли реальными товарами. Так, по данным МВФ, ВТО и Банка международных расчетов в Базеле, в 2007 г. (перед началом так называемой «Великой рецессии», во второй волне которой сейчас находится глобальная экономика) мировой ВВП составлял около $60 трлн, объем мировой торговли — около $50 трлн, а объем только биржевой торговли деривативами превысил — внимание! — $1000 трлн! Это — не считая сопоставимых масштабов внебиржевых сделок с деривативами, которые, по приблизительной оценке того же Банка международных расчетов, в 2008 году достигли почти $700 трлн!
    Очевидно, что такой в основном чисто спекулятивный «виртуальный деривативный навес» над рынками реальных товаров, услуг и валют, — не мог не оказывать огромное влияние на ценообразование и, далее, на динамику развития всех отраслей производства и продаж реальных товаров. Включая добычу и продажи такого «базового актива», как нефть. Но речь шла не только о ценообразовании, но и о стабильности рынков (напомним, что основные прибыли «виртуальные спекулянты» извлекают именно из волатильности, то есть ценовой нестабильности рынков).
    Так что не случайно многие крупнейшие экономисты, включая нобелевского лауреата Джозефа Стиглица, в связи с описанными тенденциями писали, что «финансовые рынки окончательно отвязались» от рынков реальных» и что это очень опасно для глобальной экономики. Это и показал мировой кризис «Великой рецессии», начавшийся в следующем, 2008 году. Этот кризис, как известно, был запущен обрушением «ипотечной деривативной пирамиды» в США. В ходе первой волны этого кризиса, если вернуться к обсуждаемой нами нефти, цены на это сырье буквально за считанные недели обрушились от 146 долл./барр. до 36 долл./барр.

    Начиналось всё, как я уже написал, со страхования сделок в условиях повышенной волатильности и ценовой непредсказуемости «постъямайских» рынков. Тогда основными игроками на еще «полувиртуальном» деривативном рынке были так называемые «хеджеры». То есть те, кто, будучи прочно связан с реальной экономической деятельностью, хеджировал (страховал) свои сделки с реальными товарами, включая нефть. Хеджеры заключали срочные (спотовые) или отложенные на определенный срок (форвардные) контракты на покупку и продажу определенных количеств этих товаров. Деривативы на эти сделки были непосредственно связаны с товарной массой, были обеспечены имеющимися товарными запасами и являлись реальными обязательствами сторон контракта. Соответствующие сделки, за редчайшими исключениями, исполнялись в виде поставок товаров, а хеджеры были заинтересованы в стабильности объемов и цен поставок.
    Затем на рынке деривативов появились форвардные сделки, которые уже не были обеспечены товарными запасами. То есть, например, продавец заключал контракт, не имея запасов товара, но рассчитывая, что он произведет или приобретет необходимое покупателю количество товара к моменту исполнения сделки. Так появились деривативные стандартные контракты типа фьючерсов и опционов, которые продаются и покупаются как пожелания или обязательства продажи товара (в нашем случае — нефти) в определенный срок по определенной цене.
    Эти деривативные контракты фактически являются игровыми ставками в азартной биржевой игре на ценовые ожидания. Причем такими «ставками на ожидания», которые к тому же можно продавать и покупать когда угодно и кому угодно. Так возникла и начала расширяться торговля фьючерсными контрактами — краткосрочными (на сроки от одного до трех или шести месяцев) и долгосрочными (на срок от года до шести лет). Объем каждого стандартного нефтяного фьючерса — как правило, 1 тыс. барр. нефти.

    А далее организаторы виртуальной деривативной игры — американские инвестбанки — начали создавать и выводить на рынок новые деривативы, лишь по названиям связанные с товарами и услугами, но не включающие никаких конкретных обязательств того, кто их покупает или продает, вплоть до даты исполнения («экспирации») соответствующего контракта. И на этот виртуальный рынок хлынули спекулянты. Которые вообще не исполняли и не были намерены исполнять никакие контракты на какие-либо товары, и для которых целью торговой игры было получение прибыли на волатильности рынка, то есть на разнице цен между моментом покупки деривативного «обязательства» — и моментом экспирации. Спекулянты делают ставки на повышение или на понижение цены и зарабатывают именно на этом. То есть в отличие от хеджеров, заинтересованы не в стабильности, а в «раскачке» рынка.
    При этом на «спокойном» рынке ставки спекулянтов на понижение и на повышение цены к моменту экспирации примерно равны по объемам и на дату экспирации практически уравновешиваются. Те, кто ошибся в ценовой тенденции (например, сделал ставку на рост цены, которая на момент экспирации понизилась), — оказывается в убытке. Тот, кто угадал ценовый тренд, — получает прибыль. При этом громадное количество сделанных спекулятивных ставок на рост и снижение цены практически «взаимно погашается» в момент экспирации.

    На волатильном виртуальном рынке количество выигравших или проигравших и масштабы прибылей или убытков увеличиваются. Но, тем не менее, в реальности, как правило, исполняются (в виде поставок физического товара, например, нефти) только 1–4 % от всего количества деривативных контрактов.
    Однако очевидно, что при таком типе спекулятивной игры масштабы прибыли или убытка решающим образом определяются объемом ставок в «деривативном казино». То есть количеством вложенных в спекуляции денег, и соответственно, количеством купленных деривативных контрактов. Именно по этой причине на огромный по объему виртуальный нефтяной рынок с начала нынешнего века потянулись «самые большие» игроки.
    В 2003 г. (отметим, в том же году, когда, как я уже писал, крупнейшим американским инвестбанкам был отменен запрет на участие в торговле физическими товарами) в Америке был отменен и еще один экономический законодательный запрет. А именно, запрет правительства США на использование в срочных рискованных сделках средств пенсионных и страховых фондов, этих самых крупных обладателей долгосрочного финансового потенциала (так называемых «длинных денег»).

    Итак, на рынках спекулятивной игры «деривативным виртуалом» оказались не только крупнейшие инвестиционные и коммерческие банки, хедж-фонды, инвестиционные фонды, товарно-индексные фонды и т. д., но и пенсионные и страховые фонды с их огромными финансовыми ресурсами. При этом, помимо торговли деривативами на биржах, начал стремительно расти и объем внебиржевой — то есть идущей мимо надзора государственных финансовых регуляторов, фактически «с глазу на глаз» на закрытых электронных площадках, — деривативной торговли. Прежде всего, между самыми крупными «китами» глобального (главным образом американского) финансового рынка.
    Отметим, что эти американские финансовые «киты» уже в начале нового тысячелетия стали несомненными лидерами если не по капитализации (их место в рейтингах биржевой стоимости активов нередко было позади гигантов интернета и торговли), то по совокупной прибыльности. Если в 70-х годах ХХ века доля финансового сектора не превышала 20 % общей прибыли экономики США, то в 2005 году она составляла более 50 %, а в 2010 году — почти 70 %! Причем наиболее прибыльными финансовыми институтами США оказались крупнейшие инвестиционные банки и фонды.
    Финансовая мощь этих новых игроков «виртуальных рынков», во-первых, оказалась несопоставимо больше, чем у совокупности хеджеров и обычных спекулянтов вместе взятых. Во-вторых, эти игроки вели игру одновременно на всей поляне глобальных финансов, то есть были способны мгновенно переводить огромные объемы спекулятивных денег из одного региона мира в другой, из одной отрасли в другую, из одних рыночных активов в другие. То есть?

    То есть эти (очень немногочисленные) крупнейшие игроки оказались способны, кулуарно договорившись, создавать — за счет согласованной тактики и стратегии на «виртуальных» рынках — нужные им ценовые тенденции. То есть «поднимать до небес» или обрушивать рынки. Заодно, подчеркнем, вовлекая в свою игру огромные «стада» непрофессиональных спекулянтов (с их главной заповедью «не играй против рынка»). Тем самым — укрепляя и усиливая созданные тенденции.
    Таким образом, крупнейшие участники этих спекулятивных финансовых игр получили возможность формировать и поддерживать свой собственный «экономический сигнал» рынкам, существенно отличающийся от реальности соотношения спроса и предложения физических товаров и услуг.

    Но в этот же период произошло еще одно событие глобального характера — быстрая консолидация мировых СМИ. К середине первого десятилетия нового века примерно сотня крупных медиаконцернов в разных странах мира, существовавшая до распада СССР, превратилась — за счет банкротств, слияний и поглощений — в восемь сверхгигантских глобальных медиаконгломератов. Из которых, отметим, сейчас осталось всего шесть «китов», причем пять из них — американские. Есть, конечно, вокруг них и достаточно агрессивные «рыбки» помельче, но они на глобальном рынке информации и аналитики погоду не делают.
    А вот «китов», которые делают эту погоду, стоит перечислить. Это американские Time Warner, News Corporation, The Walt Disney Company, Viacom/CBS Corporation и Comcast/NBCUniversal, а также германский (причем сильно зависимый от американского капитала) Bertelsmann AG. Каждый из этих «медиасверхгигантов» контролирует ключевые новостные агентства, десятки национальных и мировых телеканалов, сотни радиостанций, специализированных и новостных интернет-порталов, множество влиятельных газет и журналов, ведущие киностудии и так далее.
    Такая трансформация фактически превратила мировое медиапространство в очень узкую олигополию крупнейших и авторитетнейших «трансляторов» новостной и аналитической информации практически во всех сферах человеческой жизни, от политики до экономики, от науки до искусства, от техники до быта. Факты, мнения и оценки, не совпадающие с теми, которые поставляет в глобальный мир эта (еще раз отметим, почти полностью американская) олигополия, к подавляющему большинству человечества в новом тысячелетии почти не попадают.

    А поскольку основную экономическую информацию — и новости, и аналитику — члены этой олигополии получают от экспертных служб рассмотренных выше финансовых «сверхгигантов», то медийный олигопольный пул начал транслировать миру (включая и хеджеров, то есть производителей товаров и услуг, и спекулянтов на виртуальных деривативных рынках) именно те «сигналы» о тенденциях на рынках, которые сформировали глобальные финансовые «киты».
    Основной сигнал рынкам, таким образом управляемый финансовыми «китами», пошел через биржи. На нефтяном рынке это, в первую очередь, две крупнейшие биржи — Нью-Йоркская товарно-сырьевая биржа (NYMEX) и Международная нефтяная биржа (IPE) в Лондоне. Причем здесь стоит отметить малоизвестный, то есть почти не упоминаемый в СМИ факт: лондонская IPE является дочерней компанией Международной товарной биржи в Атланте (США, штат Джорджия).
    Сигналы бирж рынкам — это биржевые котировки, которые определяются ценовыми показателями ближних («коротких») и дальних («длинных») фьючерсов в ходе биржевых торгов этими деривативами в течение торгового дня, а также по его итогам. На эти котировки ориентируются и «стада» мелких биржевых спекулянтов, и хеджеры-трейдеры, которые работают по контрактам с реальными товарами. При этом для рыночного ценового сигнала, который мы обсуждаем, фактически возникает нечто вроде контура положительной обратной связи: биржевые цены как бы ориентируются на данные котировочных агентств, а котировочные агентства и трейдеры как бы подтверждают биржевые котировки.

    С момента закрепления такой конфигурации создания и прохождения ценовых сигналов, то есть с начала-середины первого десятилетия нового века, цены на физические товары и торгуемые услуги, включая нефть, фактически стали почти полностью определяться биржей. На которой, подчеркнем, главными игроками стали не продавцы и покупатели реального «черного золота» (хеджеры), и даже не нефтяные спекулянты.
    Главными игроками здесь стали крупнейшие инвестбанки и фонды, игравшие одновременно и на нефтяном, и на валютном, и на всех других деривативных рынках. Кроме того, в эту же игру включились и специализированные финансовые компании, цели которых опять-таки не имели никакого отношения к нефти и заключались в максимизации прибыли на свои спекулятивные инвестиции по самому широкому кругу торгуемых товаров.

    Наиболее характерным примером игроков с таким целеполаганием являются так называемые «индексные фонды». Эти фонды используют сложные деривативные инструменты, в которые входят, в определенных пропорциях, не только нефть, но и множество других товаров: черные и цветные металлы, удобрения, сельскохозяйственная продукция и т. д. Для них не имеет значения, оказывается ли их совокупный сводный индекс сигналом для игры на повышение или на понижение ценового тренда на нефть. В расчет в игре берется только потенциальная суммарная прибыль.
    Крупнейшие американские инвестбанки, конечно, также решают прежде всего задачи достижения максимальной прибыльности. Именно они, в частности, создавали и очень активно продавали всем американским и зарубежным инвесторам те самые сложные ипотечные деривативы, которые в 2007–2008 году оказались «бумажным хламом» или, в редакции Казначейства США, «мусорными бумагами», и обрушили мир в глобальный кризис. И именно эти инвестбанки, напомним, получили в 2003 году право торговли реальными товарами, после чего стали одними из самых сильных трейдеров на нефтяном рынке. И стали играть на нефтяных ценах одновременно сразу «на четырех полянах».

    Во-первых, они стали играть на нефтяном рынке в качестве трейдеров, посылая рынку ценовые «сигналы снизу», от физической нефти.
    Во-вторых, они стали играть на этом рынке в качестве крупнейших участников нефтяных деривативных торгов, посылая «сигналы сверху», от биржи.
    В-третьих, они стали играть на этом рынке в качестве ключевых кредиторов нефтяной отрасли, посылая рынку и инвесторам «кредитные» сигналы о возможности, целесообразности и прибыльности капиталовложений в реальные (акции и облигации добывающих компаний) и виртуальные (биржевая торговля деривативами) нефтяные активы.
    В-четвертых, наконец, они стали играть на этом рынке в качестве поставщиков наиболее оперативной и, якобы, достоверной и обоснованной информации, посылая рынкам и обществу «сигналы от экспертно-аналитического сообщества» о генеральных тенденциях добычи, потребления, рыночных дисбалансов и ценовых ожиданий.

    Соединение этих четырех игр определило приобретение крупнейшими американскими инвестбанками, по сути, роли чуть ли не главного, хотя и неофициального, регулятора не только американского, но и глобального нефтяного рынка. А это, в свою очередь, дало основным американским банковским «китам» возможность решать, помимо задачи обеспечения максимальной прибыльности своей игры, и другие, более важные, стратегические задачи.
    Какие же это задачи? Здесь нам, не располагая прямой эксклюзивной информацией, придется из сферы аналитики безусловных фактов выйти в сферу рассмотрения и обоснования аналитических гипотез.
    «Ипотечный крах» в США в 2007–2009 годах создал не только в Америке, но и в других регионах глобализированного мира крайне острые финансово-кризисные процессы. Начали рушиться «пузыри» на фондовых рынках, которые были надуты, в том числе, долговременным предкризисным кажущимся благополучием. Из фондовых активов (как сразу стало ясно, сильно переоцененных) начали сначала постепенно уходить, а далее и лихорадочно бежать очень большие деньги.

    Массовое осознание того, что не только ипотечные, но и другие деривативные спекуляции могут внезапно стать «смертельно опасными», усугубляло биржевую лихорадку выводом денег из виртуальных спекулятивных пузырей. Обнажились растущие риски того, что нарастающая паника подхлестнет процессы сначала американского, а затем и мирового экономического обрушения.
    «Возбужденные горячие деньги» искали места прибыльного вложения или хотя бы безопасного сохранения. Этим деньгам нужно было срочно указать такие места и новые инвестиционные ориентиры.
    Одновременно глобальный процесс, который сопровождал начало «Великой рецессии», диктовал ключевым американским игрокам крупные внешнеполитические цели.

    Главной из таких целей в тот момент становилась — и иногда открыто называлась — цель подавления России. Поскольку Россия именно в тот момент впервые за долгое время — в так называемой «Мюнхенской речи Путина» 2007 года — устами президента России с высокой международной трибуны открыто обвинила США в стратегическом военно-политическом двуличии. И именно Россия на следующий год сорвала стратегический американский план ввязать себя в войну с Грузией за Южную Осетию и Абхазию и, тем самым, дать формальный повод для ввода в Закавказье войск НАТО.
    В связи с этим американские аналитики начали вполне публично заявлять о том, что США должны найти способ «наказать Россию». А поскольку «наказать» ракетно-ядерную сверхдержаву военно-политически было нереально, возникла (и, опять-таки, была не раз публично озвучена) идея лишить Россию главных экспортных доходов.
    Как лишить? Вытеснив ее с европейских рынков нефти и газа! А заодно — максимально подорвав систему экономических связей между Россией и Европой.

    Второй важнейшей внешнеполитической целью в этот же момент открыто называлась «остановка Китая». То есть создание для слишком быстро и уверенно развивавшейся КНР серьезных экономических проблем.
    Главным инструментом США, обеспечивающим решение всех перечисленных внутренних и внешних проблем, стали огромный финансовый потенциал Америки, а также ее решающие возможности вести ценовую игру на товарных рынках и, прежде всего, на рынке нефти.
    «Затактом» этой игры стали специальные экологические преференции для нефтегазовых компаний, которые «продавил» через Конгресс тогдашний вице-президент США и лоббист «родной» корпорации «Халлибертон» Дик Чейни еще в 2005 году. Эти преференции освобождали нефтегазовые компании от контроля американского Агентства по защите окружающей среды. То есть — фактически от ответственности за нарушения главных природоохранных требований, включая Акт о безопасности воды и Акт о безопасности воздуха. Эти требования, подчеркнем, в США достаточно жесткие и, значит, весьма затратные.

    А в 2008 году, на пике самых скандальных первых событий мирового кризиса, который позже назвали «Великой рецессией», началась сама игра.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 429.133.318 Очки 3 ноя 2018
    #51
    dok нравится это.
  13. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 23 дек 2017
    Продолжение:

    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть XI

    Известно, что подготовка системы переворотов, направленной на политическое уничтожение команды Путина, была форсирована с начала 2007 года, со знаменитой Мюнхенской речи президента России

    Как мы выяснили в предыдущих частях исследования, во втором десятилетии нынешнего века пул крупнейших инвестиционных банков и финансовых компаний США приобрел чрезвычайно широкие возможности многофакторного влияния на мировой нефтяной рынок. И в большой степени стал фактическим «контролером» этого рынка. А далее этот финансовый пул включился в решение уже далеко не сугубо экономических задач — в финансово-политическую «большую игру», глобальные цели которой выходят далеко за пределы нефтяной отрасли.
    Первым направлением этой игры стало удивившее весь мир (в условиях развития кризиса 2007–2008 гг. и, вроде бы, объективно зафиксированного трейдерами сокращения спроса на нефть!) повышение мировых цен на сырье.

    Решающим фактором этого роста цен стали так называемые «словесные интервенции» ведущих американских спецов, которые авторитетно транслировала публике и широкая новостная, и специализированная экономическая пресса. В частности, нефтяные эксперты, экономические аналитики банков, Американский институт нефти, Международное энергетическое агентство и т. д. писали, что спрос на мировом рынке в кризисе не падает из-за массированных закупок нефти стремительно развивающимся Китаем (в том числе в национальный стратегический резерв), а также другими быстро развивающимися странами мира. И что на мир надвигается опасный нефтяной дефицит.
    Биржевые спекулянты — именно спекулянты, потому что никаких фундаментальных причин для роста нефтяных цен не было, — начали активно формировать повышательный («бычий») ценовый тренд. Лидерами этой спекулятивной ценовой игры, естественно, стали крупнейшие финансовые игроки, о которых мы говорили в предыдущей части исследования, а за ними потянулись, как всегда, большие «стада» более мелких спекулянтов.

    Вторым направлением игры стала массированная кампания в американской прессе с сообщениями об огромных запасах сланцевой нефти в США и невероятных достижениях новых американских технологий добычи из сланцев, сулящих огромные прибыли американским компаниям. Аналитики наперебой прогнозировали, что эти сланцевые богатства вскоре превратят Америку из крупнейшего импортера нефти в импортонезависимую нефтяную державу, а затем и в крупного экспортера. В этом же контексте в прессе шел вал публикаций о скором исчерпании запасов большинства доступных классических нефтяных месторождений на суше и на море и о наступлении эпохи сланцевой нефти.
    Третьим направлением игры стали обвинения Ирана в форсированном развитии военных ядерных и ракетных технологий. В итоге на Иран в 2008 году были наложены очередные международные финансовые санкции, результатом которых стали сомнения игроков нефтяного рынка в способности Ирана поддерживать устойчивое финансирование программы нефтедобычи и нефтяного экспорта. А заодно в мировой прессе началось паническое обсуждение рисков поставок нефти из Персидского залива в случае, если Иран будет реагировать на санкции созданием военных проблем для танкеров арабских стран Залива в узкой горловине Ормузского пролива.

    Четвертым направлением игры стали принятые и реализованные Федеральной резервной системой США гигантские программы накачки страны деньгами так называемых программ количественных смягчений на сотни миллиардов, а затем и на триллионы долларов, при одновременном снижении ключевой ставки ФРС до «почти бесплатного» уровня. В результате инвесторы, которых экономические аналитики и широкая пресса настойчиво зазывали в новую и якобы огромную нишу для долгосрочного прибыльного бизнеса — сланцевую нефть и сланцевый газ — получили возможность дешево и почти неограниченно кредитоваться в залитых деньгами американских банках.

    Таким образом, США приступили к решению широкого спектра внутренних и внешних экономических и политических задач.
    Во-первых, решалась задача «рассасывания» существенной части кризисного, прежде всего американского, финансового пузыря на фондовых рынках, грозившего катастрофически «схлопнуться» на волне выявления «мусорного» характера всё большей части ценных бумаг.
    Во-вторых, обеспечивался растущий поток «нефтедолларов» в американскую казну из экспортных доходов стран-членов ОПЕК от дорожающей нефти. Это позволяло благополучно компенсировать внешнеторговый и бюджетный дефицит США, а также сравнительно безопасно наращивать внешний госдолг.
    В-третьих, решалась задача перевода существенной части мировых «горячих» денег из фондового и деривативного «виртуала» — в реальный сектор национальной американской экономики, в первую очередь в «сланцевую» нефте- и газодобычу.
    В-четвертых, выросшими ценами на нефть (и, как мы уже обсуждали ранее, беспрецедентными налоговыми и экологическими преференциями для сланцевиков) обеспечивалась достаточно высокая прибыльность работы на сланцевых месторождениях, то есть финансовая поддержка сланцевого сектора.
    В-пятых, возник важнейший для Америки импульс частичной реиндустриализации национальной экономики. Поскольку сланцевая добыча очень широко и глубоко встраивалась в производственно-технологические цепочки промышленности, утерянные или ослабленные в результате предшествующих кампаний массированного вывода американскими корпорациями этих цепочек за рубеж, в страны с дешевой рабочей силой (в Китай и не только).​
    В этих цепочках смежных производств были и производство буровых станков и сопутствующего оборудования (от буровых труб и кондукторов до тягачей, платформ, малых дизельных электростанций, насосов и т. д.), и обеспечение дешевым сырьем существующих и новых нефтехимических производств, и, наконец, создание огромного количества новых рабочих мест взамен тех, что исчезали при банкротствах компаний в других кризисных секторах экономики. Количество новых рабочих мест росло как в сегменте высокой профессиональной квалификации (в сланцевой добыче и связанных с ней машиностроении и нефтехимии), так и для неквалифицированных работников (сопутствующие производства и сектор обслуживания).
    В-шестых, создавались серьезные «проблемы роста» для Китая, которому приходилось импортировать нефть по новым, растущим ценам.
    В-седьмых, ключевые нефтеэкспортирующие страны, включая (и для нас это очень важно!) Россию, всё прочнее подсаживалась на нефтяную иглу выросших экспортных доходов.​
    Действительно, купающаяся в нефтяных деньгах Россия не только наращивала объем бюджетных, в том числе социальных, расходов, но и планировала и реализовала ряд крупномасштабных дорогостоящих инфраструктурных и других проектов вроде гигантского моста через бухту Золотой Рог во Владивостоке или Зимних Олимпийских игр в Сочи.
    А заодно уверовавшие в безоблачное экономическое будущее страны российские корпорации и банки активно кредитовались — под умеренные проценты — на Западе, наращивая свои валютные долги. И охотно кредитовали внутри страны предприятия, фирмы и граждан, также уверовавших в собственное безоблачное экономическое будущее.

    Конечно, рост цен на нефть обеспечивался далеко не только словесными интервенциями.
    Во-первых, уже в 2010 г. в нефтедобывающей зоне Персидского залива и Северной Африки были развернуты первые эксцессы «Арабской весны», что означало повышение уровня угроз политико-террористической дестабилизации в регионах месторождений и рост нефтяных цен за счет так называемых премий за военно-политический риск. Как мы теперь знаем, дальнейшие события «Арабской весны» не только стали важным долгоиграющим фактором наращивания военно-политических рисков, но и оказали существенное прямое влияние на балансировку рынка в результате падения добычи нефти в Ливии, Египте, Сирии, Кувейте и т. д.
    Во-вторых, в 2011 году США нарастили свою программу санкций против Ирана, включая запрет на импорт иранской нефти. А в начале 2012 года к этой санкционной программе США начали присоединяться страны ЕС.​
    Тегеран ответил заявлениями о том, что в случае срыва его нефтяного экспорта может перекрыть главную нефтеэкспортную артерию всех стран Персидского залива — Ормузский пролив. Тем не менее летом 2012 года страны ЕС полностью прекратили официальные закупки иранской нефти, а затем к ним присоединилась Япония. В результате с осени 2012 года Ирану разрешалось экспортировать не более 1 млн барр./день, то есть формально иранский нефтяной экспорт снизился на очень существенную величину около 1 млн барр./день.
    Как утверждают осведомленные источники, реальное снижение поставок из Ирана составило 400–500 тыс. барр. в день, потому что немало европейских, американских, азиатских компаний «неофициально» покупали иранскую нефть через серых трейдеров-посредников. Тем не менее полмиллиона барр./день иранской нефти — объем немалый, и его изъятие с рынка не могло не привести к дальнейшему росту цен. А заодно появились сообщения (как утверждают специалисты, вполне достоверные) о существенном — на сотни тысяч барр./день — сокращении серого экспорта нефти через Турцию из Иракского Курдистана в результате военных действий в районах месторождений, что дало толчок следующему взлету цен.

    Все эти события обильно (и целенаправленно) комментировались мировой экономической прессой в духе близкого острого дефицита нефти на глобальном рынке. Тем самым обеспечивая высокий уровень цен и убежденность большинства участников нефтяного рынка в том, что эта тенденция — всерьез и надолго.
    А на этом фоне весь нефтяной мир активно инвестировал в развитие добывающих мощностей на известных месторождениях, а также в освоение новых месторождений.
    Особенно бурно этот процесс шел в США, где и инвесторы, и нефтяники, «подкошенные» недавним кризисом, с невероятным энтузиазмом осваивали обнаружившуюся золотую (то есть, сланцевую) жилу. На сланцевых месторождениях количество буровых установок росло невероятными темпами. Если в середине 2009 года их было около 200, то в конце 2011 года в шесть раз больше — уже около 1200, а к середине 2014 года — более 1600.

    Росла и добыча сланцевой нефти.
    Сначала она росла не слишком заметно, поскольку одновременно падала добыча на ряде традиционных месторождений. Но именно с 2011 года рост добычи на «сланцах» стал чрезвычайно быстрым — примерно на 1 млн барр./день каждый год. К началу 2015 года вклад «сланцев» в суммарную американскую нефтедобычу составил более 4,5 млн барр./день.
    Но при таких темпах роста добычи на американских сланцах даже при падении экспорта из Ирана (около 0,5 млн барр./день), Ливии (около 0,6 млн барр./день) и Ирака (до 0,4 млн барр./день) в итоговом сальдо добычи и потребления должен был бы создаваться существенный избыток нефти на мировом рынке — порядка 2 млн барр./день. И, значит, приводить к постепенному снижению нефтяных цен.

    Однако, как мы видим, этого не происходило. Цены на нефть устойчиво держались на уровне более 100 долл./барр.

    Почему возник такой парадокс?
    Во-первых, потому что до половины американской сланцевой нефти в реальности является, как мы уже обсуждали в предыдущих частях исследования, не нефтью, а газовым конденсатом — смесью жидких углеводородов так называемого метанового ряда. Конденсат — хорошее сырье для химической промышленности, но не годится для производства большинства типов горючего и смазочных масел и в мировом нефтяном балансе учитывается (в частности, в аналитике ОПЕК) отдельно. То есть избыток нефти на рынке если и был, то в реальности гораздо меньше 2 млн барр./день.
    Во-вторых — и это главное — очень активно работали основные, описанные в предыдущей части исследования, американские механизмы управления глобальным нефтяным рынком.

    Напомним, что еще в 2003 году крупнейшие американские банки получили разрешения регулятора — Федеральной резервной системы — на торговлю сырьевыми товарами. И включились в такую торговлю очень активно. В 2011 году эксперты ФРС во внутренней служебной записке уже указывали, что банк Morgan Stanley «контролирует вертикально-интегрированную модель, охватывающую добычу сырой нефти, нефтеперегонку, хранение, наземный и водный транспорт, а также оптовые и розничные продажи».
    А далее та же служебная записка объясняла, как эти активы могут использоваться для прибыльного манипулирования ценами на рынках. Например, банк может занимать определенную позицию в товарных (в том числе нефтяных) деривативах, а затем за счет операций на физическом рынке так двигать цены на товары, чтобы прибыль на деривативах многократно превосходила убыток от физических сделок.
    К 2013 году крупнейшие американские банки и финансовые корпорации были до предела вовлечены в некую прибыльную игру. Содержанием этой игры было нарастание разрыва между реальными ценами и теми ценами, которые должны бы были иметь место в случае соблюдения фундаментальных факторов спроса и предложения. Эта вовлеченность была настолько масштабна и опасна, что обратила на себя внимание Конгресса США.

    Летом 2013 года подкомитет Сената по финансовым учреждениям и защите потребителей начал расследование ценовых манипуляций банков на рынках. Глава подкомитета сенатор Шеррод Браун заявил, что «шесть крупнейших американских банковских холдинговых компаний имеют 14420 дочерних компаний, только 19 из которых являются традиционными банками... Их деятельность в области физических товаров не освещается в полном объеме или доступным для понимания образом. Она очень глубоко запрятана в различных дочерних компаниях, например, в их подразделениях по валютам с фиксированной доходностью или по сырьевым товарам, подразделениях по операциям с финансовыми активами и других направлениях бизнеса».
    Как отреагировали на данное заявление Сената американские финансовые киты? Они заявили, что начинают массированную распродажу своих активов, занятых в указанных ценовых манипуляциях. Реально, как утверждают эксперты, большинство этих активов были просто переведены в управление как бы независимых, но подконтрольных банкам фондов. И лишь в ноябре 2014 года — тогда, когда нефтяные цены на глобальном рынке начали быстро рушиться, — тот же подкомитет Сената с новым председателем, Карлом Левином, предъявил результаты проведенного расследования в 400-страничном разоблачительном докладе.

    Этот доклад (еще раз подчеркнем, уже задним числом, после формального избавления банков от самых юридически подударных нефтяных активов) доказывал, что крупнейшие банки США закупали или арендовали огромные объемы хранилищ нефти и сотни судов танкерного флота, накапливали в этих хранилищах десятки миллионов баррелей нефти и использовали этот ресурс для манипулирования рынком.
    В частности, у Morgan Stanley были в управлении около 50 нефтяных активов с США и Канаде. В том числе контрольный пакет акций компании Heidmar, которая «управляла флотом из 100 судов, доставляющих нефть по всему миру», а также хранилища нефти по всему миру объемом почти 60 млн барр. Не намного меньше объем аналогичного бизнеса был и у Goldman Sachs.

    Здесь стоит обратить внимание на то, что (как мы уже отмечали в предыдущих частях исследования) именно аналитики этих банков в период цен на нефть, превышавших 100 долл./барр., настойчиво публиковали расчеты дефицита нефти на рынке и прогнозы о неизбежном росте цен до 150–200 долл./барр. То есть, используя весь набор инструментов управления ценами на физическую и виртуальную нефть, создавали, вне зависимости от баланса спроса и потребления на рынке, повышательные, «бычьи» ценовые тренды.
    Результатом «бычьей» эпохи 2011–2014 годов, обеспеченной манипуляциями банков на физическом, виртуальном и информационном рынке, стали:
    глубокая закредитованность основных мировых производителей нефти, включая Россию. Эти производители — от Саудовской Аравии и Венесуэлы до России и Нигерии — в расчете на дальнейшее нефтяное процветание влезали в крупные дешевые валютные заимствования на глобальном финансовом рынке и направляли огромные инвестиции в сырьевые, промышленные, инфраструктурные, сельскохозяйственные, социальные и т. д. проекты;
    существенное расширение бюджетных расходов нефтеэкспортирующих стран, рассчитанное на исполнение бюджетов при высоких ценах на нефть.​
    Было вполне ясно, что при резком долговременном снижении цен на нефть все эти страны столкнутся с острым кредитно-долговым и бюджетным кризисом.

    Этап второй — «медвежий». Политический поворот и механизмы обрушения цен на нефть​
    То, что США готовили государственные перевороты в России и вокруг России (в том числе в Грузии и на Украине) задолго до 2014 года — далеко не секрет. В том, что касается Украины, об этом плане и его успешной реализации уже публично (и достаточно подробно) отчитались многие американские эксперты, спецслужбисты и политики.

    Известно и то, что подготовка этой системы переворотов, направленной на политическое уничтожение команды Путина, была форсирована с начала 2007 года, со знаменитой Мюнхенской речи президента России. Той самой речи, в которой В. Путин с трибуны Международной конференции по безопасности обвинил США в попытке закрепить свою однополярную мировую гегемонию, в политике продавливания американских правовых норм во всех сферах деятельности в глобальный мир, в провокациях и двойных стандартах в сфере разоружения и приближения НАТО к границам России, в навязывании миру экономической политики, удушающей слабые экономики и обогащающей Америку. Главный тезис Путина в этой речи стоит процитировать: «Россия — страна с более чем тысячелетней историей, и практически всегда она пользовалась привилегией проводить независимую внешнюю политику. Мы не собираемся изменять этой традиции и сегодня».
    Тот факт, что Россия сумела переиграть американцев в грузинской провокации против Южной Осетии в 2008 году, а также блокировала попытки цветной революции в Москве в конце 2011 — начале 2012 года — привели лишь к финансовому, кадровому, организационному усилению подготовки решающей победы США на «украинском фронте». В середине — конце 2013 года для майдана в Киеве всё было готово, требовался только повод. Было готово и главное оружие против России — оружие нефтяных цен.

    Напомним, что поводом для «майданного путча» стало решение правительства В. Януковича отложить подписание «Соглашения об ассоциации с Евросоюзом». Кабальное для страны содержание этого соглашения было очевидно всем профессиональным экономистам, однако в конце 2013 года их на Украине никто не слышал. Лишь сейчас оппозиция в Киеве — в порядке обвинений в адрес нынешней власти — всё громче говорит о том, что именно данное Соглашение оказалось одним из главных факторов кризисного обрушения послепутчевой «незалежной» украинской экономики.
    Но путч состоялся, а далее США откровенно диктовали киевской власти путчистов такие действия и заявления, которые должны были вызвать военное вмешательство России — как повод для вступления на Украину войск НАТО.
    Главной ставкой американских стратегов, видимо, был Крым. Именно туда, сразу после укрепления сил путчистов в Киеве, бандеровские отморозки начали готовить свои десанты. И именно там ожидалось начало боев между бандами путчистов и силами Черноморского флота, в которые должны были быстро — «миротворчески» — вмешаться корабли и сухопутные войска НАТО.

    Россия вновь переиграла американских стратегов, не допустив поезда с бандеровским десантом в Крым, оказав помощь в проведении на полуострове 16 марта 2014 года референдума, а затем поддержав просьбу крымчан о вхождении Крыма в Россию.
    А 18 марта 2014 года президент РФ В. Путин в выступлении перед Федеральным собранием фактически развернул ряд ключевых тезисов своей «Мюнхенской речи» и сделал ряд важных дополнений.
    Путин сказал: «В ситуации вокруг Украины... отразилось то, что ...происходило на протяжении последних десятилетий в мире. После исчезновения биполярной системы на планете не стало больше стабильности. Ключевые международные институты... деградируют. Наши западные партнеры во главе с Соединенными Штатами Америки предпочитают... руководствоваться не международным правом, а правом сильного... Россия все последние годы искренне стремилась к диалогу со всеми зарубежными партнерами, в том числе и НАТО. Но... нас раз за разом обманывали, принимали решения за спиной, ставили перед свершившимся фактом. Это касается и расширения НАТО на восток, и размещения системы ПРО США у границ России... Нас постоянно пытаются загнать в какой-то угол за то, что мы имеем независимую позицию, за то, что ее отстаиваем, за то, что называем вещи своими именами и не лицемерим. Но всё имеет свои пределы. <...> Россия оказалась на рубеже, от которого не могла уже отступить... Крым останется и русским, и украинским, и крымско-татарским. Он будет родным домом для всех живущих там народов. Но он никогда не будет бандеровским... Мы не могли оставить жителей Крыма в беде. Это было бы предательством...».

    Главный пафос этого выступления заключался в том, что далее Россия отступать и уступать не намерена. И именно с этого момента США приводят в действие ключевые механизмы экономического подавления России. Включая описанные ранее в нашем исследовании многофакторный механизм манипулирования ценами на нефть. Который, как мы видим, готовился давно, и далеко не только против России.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 429.133.318 Очки 3 ноя 2018
    #52
    dok нравится это.
  14. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 24 дек 2017
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть XII

    К концу 2014 года цены на нефть стали существенно ниже уровня рентабельности для большинства участков на основных американских сланцевых месторождениях. Тем не менее еще в конце 2014 — начале 2015 гг. добыча нефти в США продолжала расти

    Напомним, что понижательный, медвежий ценовый тренд на глобальном нефтяном рынке начался в середине лета 2014 года. Что же этому предшествовало?

    В марте 2014 г. — в ходе воссоединения Крыма с Россией, почти одновременно со знаменитой крымской речью президента России В. Путина, — банкам Goldman Sachs, Morgan Stanley и J. P. Morgan по итогам расследований комиссий конгресса США были предъявлены доказательные обвинения в манипулировании ценами на сырье, прежде всего нефть. И они, не дожидаясь штрафных санкций, уже готовящихся юристами американской Комиссии по ценным бумагам и рынкам, начали спешно распродавать остатки своих активов, участвовавших в ценовой игре, и накопленные в своих хранилищах коммерческие запасы нефти.
    В это же время внезапно и довольно резко — на несколько сотен тысяч баррелей в день — возрос экспорт нефти из Ирака и Иракского Курдистана. Напомним, что после свержения и убийства Саддама Хусейна и оккупации Ирака нефтедобычу в стране почти полностью контролируют зарубежные (прежде всего, американские и европейские) нефтяные корпорации. Этот иракский нефтяной экспорт был странным образом форсирован, быстро вышел на уровни, достигнутые еще при Саддаме Хусейне, и даже их несколько превысил.

    В это же время американская и мировая пресса всё громче трубила о новых технологических и коммерческих успехах сланцевых компаний США. Их добыча росла, хотя и медленнее, чем в предыдущие три года. Но чуть не все публичные эксперты отрасли твердили, что американский сланец — это такая золотая жила, которой хватит надолго, и что этот сланец на многие десятилетия вперед определит перспективы мировой нефтедобычи. Экспертные обсуждения этих перспектив шли в духе оценок того, смогут ли нефтяные компании США наращивать сланцевую добычу годовыми темпами 1 млн барр./день, или же они способны и на темпы 1,5–1,7 млн барр./день.
    В это же время в мировой прессе начинается бурное обсуждение сближения позиций в переговорах Запада и Ирана по иранской ядерной программе. И, в связи с этим, — прогнозируется разморозка иранских активов в западных банках, а также близкие перспективы снятия эмбарго на иранский нефтяной экспорт. То есть мир получает сигнал о том, что этот экспорт, который в результате эмбарго был ограничен уровнем 1 млн барр./день, вскоре может резко увеличиться.

    На этом информационно-аналитическом фоне в игру не могли не включиться Саудовская Аравия и ее арабские соседи. Они видели, что американские сланцы уже начали отбирать у арабских стран Персидского залива долю мирового (прежде всего, американского) нефтяного рынка. И они понимали, что Ирак, а далее еще и Иран, — с их столь же низкой себестоимостью добычи, как у арабов, — начнут отбирать долю глобального нефтяного рынка гораздо быстрее и активнее.
    Публично страны Залива вполне политкорректно говорили о стремлении сохранить свою долю глобального рынка. А непублично в нефтяных диалогах этих стран всё чаще звучали две вполне военно-экономические темы. Первая — необходимость подавить низкими мировыми ценами на сырье сравнительно дорогую американскую сланцевую добычу. Вторая — необходимость предотвратить перспективу захвата существенной доли рынка «шиитской нефтью», то есть Ираном и Ираком.

    В результате Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива во главе с Саудовской Аравией, представляющий львиную долю потенциала нефтедобычи ОПЕК, принял негласное решение наращивать добычу и демпинговать. То есть снижать мировые цены на нефть для того, чтобы своим дешевым экспортом вытеснять растущих американских и шиитских конкурентов с рынка.
    При этом американская аналитика максимально широко разъясняла, что средний «порог рентабельности» нефтедобычи для большинства сланцевых компаний США составляет 80–95 долл./барр., и что при снижении цен на нефть ниже этого порога сланцевики начнут массово банкротиться и уходить с рынка.

    К лету 2014 года на этом фоне в игру включается весь арсенал глобальных банков и связанных с ними фондов и аналитических агентств, нацеленный на создание понижающего, медвежьего тренда на рынке. Это происходит и за счет управления деривативным рынком виртуальной нефти, который почти полностью регулируется крупнейшим американским капиталом, и за счет информационно-аналитического управления ценовыми ожиданиями инвесторов — которые также почти полностью регулируются олигопольным могуществом глобальных медиа, контролируемых тем же капиталом.
    Так, уже к лету 2014 г. на глобальном нефтяном рынке формируется устойчивый медвежий, понижательный ценовый тренд. На формирование этого тренда повлияли:
    а) реальность нефтяной демпинговой войны за рынки. Войны, ведущейся нефтедобывающими странами, корпорациями, трейдерами,
    б) виртуальность деривативной нефтяной торговли на биржах и внебиржевых электронных площадках,
    в) виртуальность информационно-аналитических и прогнозных вбросов, осуществляемых ведущими агентствами и экспертными службами.​

    Последним ударом по рынку на этом этапе игры стало объявленное в июне 2014 г. решение власти США о том, что отменяется запрет, не позволявший американским корпорациям осуществлять экспорт нефти. И последующие разъяснения: Америка начинает — впервые после запрета 1973 года — экспорт своей сланцевой сверхлегкой нефти. Никакого значимого американского нефтяного экспорта после этого не обнаружилось: в мире, как мы уже обсуждали ранее в данном исследовании, очень мало потребителей такого сырья, которое представляет собой не нефть, а газовый конденсат. Однако ценовые ожидания сотен тысяч игроков на спекулятивных нефтяных рынках полетели вниз. И уже к октябрю 2014 года цены на нефть Brent спустились с прежнего плато в 110 долл./барр. — до 80–85 долл./барр.

    А осенью того же года последовал еще один болезненный, и вновь американский, удар по устойчивости глобального нефтяного (и не только нефтяного) рынка.
    Напомним, что в кризисном 2008 году Федеральный резерв США начал так называемые программы количественного смягчения (QE), суть которых заключалась в выкупе у кризисных банков и корпораций их обесценившихся («мусорных») долгов, прежде всего ипотечных облигаций. Тогда же была одновременно снижена ключевая ставка ФРС, причем сразу до практически бесплатного уровня 0,25 %.

    Первая программа количественного смягчения QE-1 действовала с 2008 по 2010 г., в результате ФРС выкупила облигации более чем на $1,7 трлн. Соответственно, долларовая масса на такую же сумму была влита в экономику.
    Программа QE-2 была начата в ноябре 2010 г. и завершилась в июне 2011 г, ее общий объем — и новая порция вливания свежевыпущенных долларов — составили около $900 млрд.
    Программа QE-3 была запущена в сентябре 2012 года и завершилась — внимание! — в октябре 2014 г. В ходе ее реализации ФРС выкупила облигации объемом около $2 трлн.

    То есть в течение шести лет ФРС США за счет выкупа долговых бумаг с рынка влила в финансовую систему более $4,5 трлн. Именно на эти доллары были развернуты антикризисные программы спасения банков и корпораций от дефолтов и банкротств. И именно на эти доллары американские (и не только американские) банки и финансовые компании практически бесплатно и почти неограниченно кредитовали американский «сланцевый бум» и спекулятивную деривативную игру на дорогой нефти.
    А в октябре 2014 г. накачка финансовой системы США почти бесплатными долларами — закончилась. Масса спекулянтов на товарных, в том числе нефтяных, рынках поняла, что в условиях тенденции снижения цен на нефть и падения прибыльности игры на нефти, спекулятивные деньги должны искать другую сферу приложения. Одновременно начались сообщения о внезапно возникших у многих сланцевых (и в целом нефтяных) компаний трудностях с финансированием добычи. Спекулятивные деньги побежали с нефтяного (реального и виртуального) рынка. В основном — на валютный рынок, где повышался индекс доллара и открылась другая поляна для прибыльных спекуляций. И цены на нефть покатились далее вниз. К концу 2014 г. они уже начали приближаться к 50 долл./барр. (См. рис. 1)

    То есть к концу 2014 года цены на нефть стали существенно ниже уровня рентабельности для большинства участков на основных американских сланцевых месторождениях. Тем не менее еще в конце 2014 — начале 2015 гг. добыча нефти в США продолжала расти. Она продолжала расти, как мы уже обсуждали ранее в нашем исследовании, по двум основным причинам.
    Добыча в США продолжала расти потому, что у сланцевых компаний уже были набурены десятки тысяч скважин, из которых нужно было качать, пока качается, чтобы отбить затраты на бурение, проппант, горючее, технику и т. д., то есть при падении цены на нефть ниже уровня рентабельности добычи на конкретном участке — тратить деньги на новое бурение для таких компаний смысла не было. Но уж добыть из готовых действующих скважин всё, что удается добыть, было просто необходимо.
    Добыча в США продолжала расти еще и потому, что большинство сланцевых компаний застраховали (захеджировали) свою добычу на год или более вперед на уровнях цен, существенно ниже рентабельности. В результате эти компании получали к цене продажи своей нефти страховую надбавку, которая частично или даже полностью компенсировала убытки.

    Отметим, что хеджировали свою нефтедобычу не только нефтяные компании, но и некоторые страны. Так, например, всю свою добычу в последние годы по требованию правительства хеджирует основной нефтедобытчик Мексики, госкорпорация PEMEX. И именно по этой причине Мексика прошла первые два года нынешнего нефтяного ценового кризиса с некатастрофическими потерями для национальной экономики и бюджета.
    А вот большинство других стран (и госкомпаний) свое производство нефти не хеджировали. В том числе потому, что себестоимость добычи у них гораздо ниже, чем на американских сланцах, и получить у страховщиков выгодный хеджевый контракт было практически невозможно.

    Эти компании и эти страны, как мы уже обсудили в предыдущей части исследования, рассчитывали свои программы расходов и бюджеты, исходя из прогнозов долгосрочного ценового благополучия на нефтяных рынках. То есть цены на нефть, заложенные в бюджетные проектировки, были достаточно высокими.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 429.133.318 Очки 3 ноя 2018
    #53
    dok и tOmbovski volk нравится это.
  15. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 25 дек 2017
    Продолжение:

    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть XIII

    Наиболее тяжелая финансово-экономическая ситуация в связи с обрушением цен на нефть, видимо, сложилась в Венесуэле. В нынешнем году к ценовому «нефтяному бедствию» добавилась еще и жестокая засуха в ряде штатов и сокращение выработки электроэнергии гидростанциями

    Для ключевых нефтедобывающих стран вопрос долгосрочных уровней цен на нефть имеет огромное значение, поскольку нефтяные экспортные доходы составляют очень существенную часть внутреннего валового продукта. Так, по данным ООН и американского Агентства энергетической информации, на начало 2015 года доля этих доходов в ВВП для таких стран составляла от 10–15 % до 50–80 %.
    Естественно, обвал нефтеэкспортных доходов не мог не привести к снижению темпов роста или даже к падению ВВП.
    Еще более глубокое влияние обрушение цен на нефть оказало на исполнение бюджетов нефтедобывающих стран. Которые (как мы обсуждали в предыдущей части исследования) в предшествующий период высоких цен на нефть оказались достаточно сильно «раздуты».

    Так, по данным МВФ, уровень цен на нефть для обеспечения бездефицитного (сбалансированного) бюджета на 2015 год в основных нефтедобывающих странах составлял:
    В результате, когда мировые цены упали ниже этих «бюджетных» порогов (на рубеже 2015 года они составляли около 50 долл./барр.), страны, у которых экспорт нефти был главным источником бюджетных доходов, оказались перед проблемой растущего бюджетного дефицита. И у них возникла необходимость покрывать этот дефицит.
    А как возможно покрывать бюджетный дефицит?
    Либо тратить на его покрытие валютные резервы.
    Либо занимать деньги на внутреннем или мировом финансовом рынке.
    Либо резко и болезненно сокращать бюджетные расходы.
    Либо форсировано увеличивать бюджетные доходы, что можно быстро сделать только за счет резкого увеличения налогов или других платежей в бюджет с граждан, корпораций и т. д.
    Либо приватизировать имеющуюся государственную собственность.
    Либо девальвировать национальную валюту с тем, чтобы наполнить бюджет (в песо, динарах, реалах, рублях, тенге и так далее) за счет получения от своего долларового экспорта большего количества национальной валюты.
    Либо — делать всё перечисленное одновременно.​
    При этом существенное влияние на стратегии большинства нефтедобывающих стран и корпораций оказала кампания прогнозов относительно судьбы американской «сланцевой» добычи, развернутая глобальной аналитикой летом-осенью 2014 года. Большинство этих прогнозов утверждало, что сланцевые компании без хеджа (не застраховавшие свои доходы от продаж нефти на случай низких цен) уйдут с рынка уже в начале 2015 года, а остальные, за редкими исключениями, — через год, то есть после завершения хеджевых контрактов и осознания того, что новое хеджирование на приемлемые (рентабельные) цены получить не удается. Аналогичные прогнозы экономическая пресса делала и относительно судьбы «тяжелой» нефти из битумных песков в Канаде и Венесуэле.

    Эти информационно-аналитические вбросы создавали у ключевых стран-нефтедобытчиков впечатление, что всего какой-нибудь год ценового демпинга выбросит с мирового рынка подавляющую часть «сланцевой» и «тяжелой битумной» добычи. И что, значит, нужно «поджаться» с доходами и государственными расходами и потерпеть всего-навсего год-полтора низких цен и бюджетных дефицитов, продолжая демпинг. И что в результате конкурентная война со «сланцем» и нефтяными песками будет выиграна. И что доля арабской нефти на глобальном рынке увеличится, как и доминирующее влияние ОПЕК на этом рынке, а цены вырастут до прежних уровней.
    При этом напомним (это мы обсуждали ранее в нашем исследовании), что американский импорт нефти с мирового рынка снизился очень незначительно, американский экспорт нефти был мизерным, спрос на рынке оказался (главным образом, благодаря росту импорта в Китае) достаточно устойчивым. То есть больших масштабов перепроизводства на рынке не было. Однако (что мы, опять-таки, обсуждали ранее в данном исследовании) Администрация энергетической информации США, аналитические службы крупнейших американских банков и, главное, Международное энергетическое агентство, — в своих докладах соревновались в предъявлении миру фальсифицированных данных об огромных — и растущих — избытках нефти на мировом рынке. А аналитики, соответственно, прогнозировали близкое обрушение сектора «новой нефти» (прежде всего, американского «сланца») в условиях низких цен.

    На основе этих данных (и этих прогнозов) главные нефтедобывающие страны рассчитывали, что могут пройти период низкой конъюнктуры нефтяного рынка и проблем с корпоративными и государственными доходами и бюджетами без серьезных потерь.
    Однако очень скоро выяснилось, что даже в наиболее благополучных из таких стран бюджетные потери оказываются очень большими. И уже в 2015 году почти все нефтедобывающие страны начали, в соответствии со своими возможностями, использовать перечисленные выше способы покрытия бюджетных дефицитов.

    Яркий пример — лидер ОПЕК и наиболее богатый мировой нефтедобытчик — Саудовская Аравия.
    Саудовская Аравия начала активно тратить на покрытие бюджетных дефицитов валютные резервы — суверенный государственный фонд. В 2015 году из него было истрачено 115 млрд долл. Далее были отменены или даже остановлены запланированные крупные инвестиционные проекты в сфере инфраструктуры и промышленности, впервые за много лет упразднен ряд социальных выплат гражданам и резко повышены цены на горючее, электроэнергию и воду для населения и предприятий. Страна впервые за 10 лет вышла с заимствованиями на мировой финансовый рынок, выпустив серию гособлигаций. Однако по итогам года цена нефти для «безубыточного» бюджета снизилась всего до 93 долл./барр., а дефицит бюджета составил около 16 %.
    В 2016 году новые траты валютных резервов Саудовской Аравии предполагаются в размере почти 90 млрд долл. Организованы новые госзаймы — выпуски гособлигаций примерно на 18 млрд долл. Заодно резко сокращены зарплаты на высоких уровнях государственной бюрократии: для министров — на 20 %, для советников парламента (Аш-шуры) — на 15 %. Вновь ограничены размеры социальных расходов, и даже вводятся достаточно высокие тарифы на выдачу виз не только при въезде иностранцев в страну, но и при их выезде. А еще предложено отменить государственные инвестиционные проекты на астрономическую сумму почти в 300 млрд долл!

    Но и это не всё. Королевским правительством принята амбициозная программа диверсификации национальной экономики с целью существенно снизить ее зависимость от нефтяного экспорта (что предполагает большие объемы новых инвестиций). А также — внимание! — принято решение продать на международном рынке 5 % акций «нефтяной жемчужины саудовской короны» — госкомпании «Сауди Арамко». При этом, по прогнозу, в 2016 г. «безубыточная» для национального бюджета цена нефти на мировом рынке составит около 80 долл./барр., а бюджетный дефицит снизится до 14 %.
    Конечно, проблема саудовского бюджета не только в нефти. Страна несет немалые расходы, участвуя в двух войнах, — открыто в войне в Йемене, и в основном негласно — в войне в Сирии. Дальнейшее сокращение социальных расходов, к которому призывают некоторые западные экономисты, эксперты считают недопустимым, поскольку это грозит королевству «взрывным» ростом политической нестабильности. Экономические аналитики посчитали, что при сохранении низких (до 50 долл./барр.) цен на нефть и при нынешних темпах расходования валютных резервов Саудовская Аравия, даже если продаст пакет акций «Сауди Арамко» за предполагаемые 100 млрд долл., — либо израсходует валютные резервы уже к 2020 году, либо будет вынуждена быстро наращивать внешний долг.

    Наиболее тяжелая финансово-экономическая ситуация в связи с обрушением цен на нефть, видимо, сложилась в Венесуэле.
    В начале 2015 года президент Николас Мадуро признал, что падение цен на нефть становится для страны «финансовым бедствием». В 2015 г. приток экспортной валюты в Венесуэлу снизился почти на две трети. Инфляция в результате девальвации национальной валюты, боливара, в 2015 году достигла 275 %, ВВП страны упал на 9,8 %, дефицит бюджета составил 10,5 %.
    Стране всё труднее даже не возвращать, а реструктурировать или обслуживать накопленный внешний долг. Реальная заработная плата снизилась в среднем примерно вдвое. По недавнему прогнозу МВФ, инфляция в 2016 году может вырасти еще более чем в два раза, ВВП снизится еще на 6,5 %, дефицит бюджета приблизится к 9 %.

    В нынешнем году к ценовому «нефтяному бедствию» Венесуэлы добавилась еще и летняя жестокая засуха в ряде штатов и сокращение выработки электроэнергии гидростанциями. Кроме того, для экспорта венесуэльской «тяжелой» нефти из месторождений в песках «пояса Ориноко» ее необходимо разбавлять импортной легкой нефтью (например, из Анголы или США). Но на ее импорт в казне не хватает денег, и добычу на ряде месторождений приходится сокращать, снижая и без того скудный валютный поток от нефтяного экспорта.
    В результате социально-экономическая ситуация в стране резко ухудшилась из-за отсутствия финансовых ресурсов для импорта — налицо нехватка продовольствия, медикаментов и многих товаров первой необходимости, на продовольствие введено нормирование. В условиях товарного дефицита и галопирующей инфляции быстро развился черный рынок с ценами, недоступными социальному большинству, растет организованная преступность.
    Соответственно, растут социально-политические протесты. Парламентская оппозиция в этих условиях консолидировалась и стремится объявить импичмент президенту Мадуро, а также кардинально сменить в направлении «рыночной либерализации» объявленный предшественником Мадуро Уго Чавесом политический курс «боливарианского социализма XXI века».

    Тем не менее, предложения о приватизации главного экспортоспособного актива страны и главного источника валютных поступлений — нефтяной госкомпании «Петролес де Венесуэла (PDVSA) — администрация Мадуро пока отвергает. Хотя в западной прессе регулярно появляются прогнозы о якобы неизбежной отставке Мадуро, неизбежном отказе страны от боливарианского социализма и опять-таки неизбежной приватизации PDVSA.
    Но и в других крупнейших нефтедобывающих странах обрушение цен на главный экспортный продукт вызвало достаточно серьезные проблемы.

    Ирак, как и Саудовская Аравия, существенно снизил зарплаты госслужащим, остановил все новые инвестиционные проекты, а также урезал на 12 % бюджетные расходы. Правда, на социально-политической устойчивости власти в стране это — пока! — сказывается не так болезненно, поскольку правительство объясняет снижение уровня жизни населения идущей войной против террористов «Исламского государства» (организация, деятельность которой запрещена в РФ).
    Нигерия пытается пережить кризис обвала цен на нефть за счет крупных кредитов от Всемирного банка, МВФ, Африканского банка развития и Китая. Тем не менее, в 2015 году страна установила исторический рекорд бюджетного дефицита — более 40 %, около 15 млрд долл. Кроме того, кризисное ухудшение социально-экономической ситуации в стране привело к активизации в основном регионе нефтедобычи — дельте реки Нигер — мелких банд и крупных политико-террористических организаций вроде «Движения за освобождение дельты реки Нигер». В результате регулярных террористических нападений этих банд на нефтяные платформы, трубопроводы и т. д. произошло существенное — до 30 % — сокращение нефтяного экспорта и, соответственно, критическое снижение экспортных валютных доходов страны.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 429.133.318 Очки 3 ноя 2018
    #54
    dok и tOmbovski volk нравится это.
  16. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 25 дек 2017
    Продолжение:
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть XIV

    Не оправдались американские расчеты на то, что ухудшение экономической ситуации в стране вызовет социально-экономический и далее политический взрыв. Вопреки прогнозам американских мозговых центров, обрушение цен на нефть и санкции не привели к появлению в России широких и политически активных масс недовольных

    Отметим, что из всех нефтедобывающих стран, которым обрушение мировых цен на нефть принесло большие потери, американская мейнстримная пресса уделяет особое внимание странам Латинской Америки. И это не случайность.

    Латиноамериканская игра США
    Более всего на слуху в США Венесуэла. Бедственную социально-экономическую и политическую ситуацию в этой стране, обладающей самыми большими в мире запасами нефти, мы обсуждали в предыдущей части исследования.
    Но под прицелом американского внимания не только Венесуэла, где США предпринимают максимальную заинтересованность в свержении «левой» власти и переводе политики страны на курс либерализации экономики и приватизации ключевых активов, контролируемых государством. Очень внимательно отслеживаются в Америке и те экономические и социально-политические осложнения, которые низкие цены на нефть принесли Мексике, Аргентине, Бразилии. То есть крупным нефтедобывающим латиноамериканским странам, в которых нефтяной ценовый кризис уже дал США возможность (в отличие от Венесуэлы) инициировать и реализовать масштабный праволиберальный политико-экономический поворот.

    Мексика располагает большими запасами нефти — 12,6 млрд барр. — на суше и на шельфе Мексиканского залива. Однако в последнем десятилетии добыча нефти (которая 75 лет была исключительной прерогативой национальной госкомпании «Пемекс») неуклонно падала в результате истощения старых месторождений и недостатка инвестиций и технологий для освоения новых нефтеносных площадей.
    В 2013 году президент страны Энрике Ньето инициировал реформу энергетического сектора, снявшую ограничения на допуск частных и иностранных компаний в нефтяную промышленность, а в 2015 году были проведены первые тендеры на нефтяные участки. Однако пока добыча в стране падает. Если в 2014 г. Мексика добывала в среднем 2,81 млн барр./день, то в 2015 году добыча снизилась до 2,41 млн барр./день, а в первом полугодии 2016 г. составила 2,20 млн барр./день — минимальный уровень с 1980 года.

    Поскольку нефтеэкспортные деньги в последние годы составляли около 30 % национального бюджета, президент Ньето уже в 2015 г. был вынужден принять те меры бюджетной балансировки, которые мы обсуждали в предыдущей части исследования. А именно, урезать бюджет на $8,4 млрд, а также отказаться от проекта строительства высокоскоростной железной дороги из Мехико в Керетаро стоимостью в $4 млрд.
    В нынешнем году ситуация с бюджетом только ухудшилась. В результате крупнейшие (прежде всего американские) нефтяные компании, которые давно мечтали поучаствовать в разработке гигантского нефтегазового месторождения «Чиконтепек» на восточном побережье (с извлекаемыми запасами более 2,5 млрд тонн), а также других месторождений на шельфе Мексиканского залива, — получили стартовый сигнал. В июле 2016 года министерство энергетики Мексики объявило международные тендеры на освоение 15 нефтяных полей на мелководье Мексиканского залива. И это — только первая очередь предполагаемых тендеров.

    В Аргентине в конце 2015 года на президентских выборах праволиберальный политик Маурисио Макри победил прежнего президента, левую Кристину де Киршнер. Это произошло на фоне нарастающего в стране экономического и политического кризиса, во многом связанного с падением нефтяных цен, и в очень высокой степени благодаря активнейшей поддержке Макри со стороны США.
    Макри сразу начал разворачивать политику и экономику страны в направлении создания прочного альянса с США и максимального дистанцирования от левых государств континента, и прежде всего от Венесуэлы, Эквадора и Кубы. В экономике Макри начал резкие (оппозиция прямо называет их шоковыми) либеральные реформы, включающие отмену валютного контроля, освобождение тарифов на электроэнергию, газ и топливо, а также либерализацию трудового законодательства, развязывающую руки работодателям в части права увольнения работников. В результате, по данным аргентинских экспертов, только за первые полгода новой экономики Макри численность населения страны, живущего в условиях нищеты, выросла на 35 %!
    Аргентина располагает достаточно большими извлекаемыми запасами нефти (около 3 млрд барр. традиционной нефти и около 27 млрд барр. сланцевой нефти). Однако уровни добычи невелики (в 2014 г. — 0,62 млн барр./день) и даже не полностью покрывают внутренний спрос в стране. Основную часть традиционной нефти разрабатывает национальная госкомпания YPF, некоторые месторождения YPF сдает в концессию аргентинским и зарубежным компаниям. В частности, в аргентинских концессиях уже достаточно давно работают американские «Шеврон» и «ЭкксонМобил», а также французская «Тоталь».

    Между тем, сланцевую нефть в стране добывать только начинают. Одна из причин — в том, что у Аргентины нет столь эффективных технологий направленного (в том числе горизонтального) бурения, как у США, а также не производится необходимый для гидроразрыва пластов пропант. Другая — и, видимо, главная — причина в том, что по законодательству, принятому предыдущими левыми правительствами, компании-концессионеры обязаны раскрывать детальное содержание концессионных договоров, что американским компаниям очень не нравится.
    В то же время запасы крупнейшей в Аргентине нефтяной сланцевой формации «Вака Муэрте» — огромны. И сейчас американские компании рассчитывают на то, что правительство Макри нужным образом исправит законодательство, и американские компании, обладающие соответствующим опытом и технологиями, смогут входить в аргентинскую сланцевую нефтедобычу без каких-либо ограничений.

    В Бразилии, как и во всех странах, ранее рассмотренных в нашем исследовании, обрушение мировых цен на нефть привело к тяжелому экономическому, а далее и к политическому кризису.
    Извлекаемые запасы нефти в Бразилии до недавнего времени оценивались в 14 млрд барр. Однако в последние годы в стране обнаружены и разведаны богатейшие месторождения на шельфе. Это прежде всего гигантское месторождение легкой низкосернистой нефти «Кариока» в Атлантике в 200 км к югу от Рио-де-Жанейро, извлекаемые запасы которого оцениваются в 40 млрд барр. В то же время большинство новых месторождений, включая шельфовые, требуют применения сложных и дорогостоящих современных технологий разработки, которые нерентабельны при низких ценах на нефть.
    Единственным хозяином нефтяных богатств Бразилии является национальная госкомпания «Петробраз». Которая имеет (и использует) право сдавать отдельные нефтеносные участки недр в концессию частным и зарубежным корпорациям. И которая в условиях обрушения мировых цен — не смогла удержать масштабы добычи. Если в 2013 г. в стране добывалось более 3 млн барр./день нефти, то уже в 2015 году добыча упала до 2,44 млн барр./день.
    Это падение добычи, осложненное обрушением цен на сырье, привело к острому дефициту внешнеторгового баланса и бюджета Бразилии, падению ВВП, высокой инфляции и нарастающим социальным протестам. В 2015 г. ВВП страны упал на 3,8 % — худший результат за 25 лет, инфляция составила 10,6 %.

    К этим экономическим неприятностям быстро добавились неприятности политические. Праволиберальная оппозиция левому правительству президента страны Дилмы Русеф (преемницы левого президента Лулы да Силва) инициировала политический скандал с обвинениями да Силва и Русеф в причастности к коррупционным сделкам госкомпании «Петробраз». Скандал был максимально раздут и национальной прессой, в основном контролируемой либеральными олигархами, и американскими СМИ, имеющими в Бразилии достаточно большую аудиторию.
    В результате в начале 2016 года в парламенте Бразилии была инициирована процедура импичмента Дилмы Русеф, а 12 мая она была решением сената временно (на 180 дней) отстранена от должности президента. Однако уже 31 августа сенат официально объявил об импичменте Русеф и провел инаугурацию на пост президента Бразилии откровенного ставленника олигархических кругов и США, вице-президента Мишеля Темера. Как знают (и бурно обсуждают) очень многие в стране, Темер уже много лет пасся и получал прямые инструкции в американском посольстве. Но именно он по решению сената должен быть президентом Бразилии до очередных выборов в 2018 году.

    Во всей Латинской Америке назвали этот импичмент «американским государственным переворотом», правительства Венесуэлы, Эквадора и Боливии объявили об отзыве из Бразилии своих послов. В большинстве штатов страны идут массовые акции протеста, которые нередко жестоко разгоняет вооруженная полиция.
    Темер в начале сентября объявил приоритеты своей программы действий: ограничение государственных расходов (то есть урезание бюджета), привлечение инвестиций из-за рубежа (то есть открытие путей для запуска в страну иностранных корпораций), снижение безработицы (видимо, за счет новых рабочих мест, которые создадут в стране зарубежные корпорации) и запуск пенсионной реформы.
    Далее Темер уточнил, что одним из главных механизмов исправления плачевной экономической ситуации в стране он считает широкомасштабную приватизацию государственных активов, и пояснил, что намерен на основе концессий «привлечь национальные и международные инвестиции» в транспортную инфраструктуру (включая порты и аэропорты), энергетику, логистику (включая железные и автомобильные дороги). А один из инициаторов импичмента Дилмы Русеф, глава МИДа в правительстве Темера, — Жозе Серра — откровенно заявил, что в первую очередь будет сдана в концессию иностранцам нефтегазовая госкомпания «Петробраз»...

    Таким образом, мы видим, что спровоцированный в основных нефтяных странах Латинской Америки ценовым обвалом на сырье экономический кризис не только привел в этих странах к радикальным политико-экономическим переориентациям власти, но одновременно открыл американским нефтегазовым корпорациям путь к прямому контролю углеводородных ресурсов этих стран.
    В связи с этим не могу не отметить тот факт, что в американской экономической прессе соответствующие мечтания озвучивались еще после терактов 2001 года в Нью-Йорке и Вашингтоне. Тогда, после выяснения решающей роли саудовских граждан в этих терактах, началось обсуждение прорыва американских корпораций в нефть Латинской Америки — как важнейшей задачи, решение которой способно избавить Америку от ненадежных партнеров по нефтяному импорту из Персидского залива вроде Саудовской Аравии.
    И, как мы видим, сейчас, при очевидном мощном влиянии запущенного США (и обсужденного в предыдущих частях нашего исследования) механизма глобального нефтяного шока, эти мечтания начинают проводиться в жизнь...

    Конечно, американская политика последних лет в Латинской Америке, которую некоторые эксперты называют «организацией праволиберального поворота», ориентирована не только на нефть. И не случайно нацелена прежде всего на страны, являющиеся экономическими и политическими лидерами континента.
    Элитные группы в США, которые после развала СССР заметно перенесли акценты своей внешней политики на постсоветское пространство, наращивание потенциала европейской и мировой гегемонии, перекройку карты Ближнего Востока и Африки, а также на сдерживание Китая в Юго-Восточной Азии, недавно обнаружили, что существенно упустили Латинскую Америку. Ту самую Латинскую Америку, которую американцы последние полтора столетия привычно считали собственным задним двором и безусловной зоной своего решающего военно-политического и экономического влияния, и которая за постсоветские годы обнаружила всё более отчетливое стремление выйти из-под контроля США.
    Именно здесь США еще с XIX века опробовали так называемую политику канонерок, то есть использования вооруженной силы плюс цветных революций для свержения неугодных политических режимов и создания так называемых банановых республик, всецело зависимых от северного соседа.

    Но в последние десятилетия оказалось, что на американском заднем дворе после распада СССР не обрушиваются, а, напротив, укрепляются левые правительства, создаются и обрастают всё более прочными международными связями независимые от США экономико-политические соглашения и союзы. Например, общий рынок Бразилии, Аргентины, Венесуэлы и Уругвая МЕРКОСУР, Андское сообщество в составе Боливии, Колумбии, Эквадора и Перу и ряд других. Включая созданный в 2004 году по инициативе Фиделя Кастро и Уго Чавеса Боливарианский социалистический альянс для народов Америки (АЛБА) в составе 11 стран Латинской Америки и Карибского бассейна. Причем в АЛБА входят именно те страны, которые оказывают огромное влияние на политико-экономические ориентации на континенте. А это не только Куба и Венесуэла, но и Боливия, Эквадор, Никарагуа.
    А еще обнаружилось, что новообразование БРИК (Бразилия, Россия, Индия, Китай), возникшее в 2001 году как бы случайно, волей аналитика банка «Голдман-Сакс» Джима О’Нила, сугубо виртуально объединившего в одну группу несколько крупных стран с высокими темпами экономического роста, — вдруг начало самостоятельную жизнь. То есть стало укреплять взаимные реальные экономические связи, приняло в свой состав еще одного члена — Южно-Африканскую Республику и превратилось в БРИКС. А далее, как пишут американские аналитики, стало «механизмом укрепления влияния» в Латинской Америке для России и особенно для Китая.

    Так что поставленные США задачи возвращения контроля на латиноамериканском заднем дворе — выходят далеко за рамки сугубо нефтяной (хотя и стратегически важной) темы. Задач здесь у США много.
    Это перетаскивание в праволиберальный и проамериканский политико-экономический вектор ведущих стран континента. И, тем самым, маргинализация таких левых или, тем более, социалистических устремлений, которые проявляют участники альянса АЛБА.
    Это попытка развалить или хотя бы ослабить (через подавление макрорегиональных амбиций Бразилии и Аргентины) альянс МЕРКОСУР.
    Это попытка сделать БРИКС вновь чисто виртуальным и недееспособным, оторвав от него Бразилию.
    Это торможение экспансии в Латинскую Америку российской оружейно-технологической продукции, а также китайских товаров, инвестиций, инфраструктурных и прочих проектов. Включая стремление обрезать латиноамериканские нити китайского глобального инфраструктурного мегапроекта «Один пояс, один путь».
    И это, разумеется, стремление закрепить за США крупнейшие латиноамериканские рынки для экспорта капитала и товаров.​
    Главной целью американской ценовой нефтяной игры, конечно же, является подавление России. На эту тему в США было (начиная отсчет с Мюнхенской речи президента Владимира Путина в 2007 году, о которой мы говорили ранее в данном исследовании) сказано и написано очень много. Говорилось и о стране-бензоколонке, критически зависящей от нефтегазовых экспортных доходов, и о том, что любое серьезное падение этих доходов неизбежно вызовет в России тяжелейший социально-экономический кризис. И что именно такой кризис, как минимум, вынудит Россию резко умерить свои внешние военно-политические амбиции, а как максимум, — приведет к социально-политическому взрыву и свержению путинской власти.
    На это в США был серьезнейший расчет. И не случайно в пике первого обрушения цен на нефть (примерно до 50 долл./барр.), 21 января 2015 года, президент США Барак Обама в ежегодном выступлении в Конгрессе «О положении страны» заявил, что «экономика России разорвана в клочья». А многие статусные политические аналитики тут же добавили, что «власти Путина в России осталось жить совсем недолго».

    Дальнейшее показало, что Обама и его единомышленники явно поторопились и выдают желаемое за действительное. И что, в частности, наша экономика в клочья вовсе не разорвана. Почему не разорвана?
    Наша экономика не разорвана в клочья прежде всего потому, что Россия после обрушения мировых цен на нефть, а затем и на газ, — использовала почти весь комплекс мер по компенсации внешнеторгового и бюджетного дефицита, который мы обсуждали в предыдущих частях нашего исследования.

    Россия провела крупнейшую — почти вдвое — девальвацию национальной валюты, тем самым обеспечив наполнение бюджета и внебюджетных программ подешевевшими рублями.
    Россия провела несколько сокращений (секвестров) бюджетных расходов и сумела даже чуть нарастить, если считать в рублях, некоторые бюджетные доходы.
    Россия начала тратить на компенсацию дефицита бюджета валютную подушку Резервного фонда. Который с уровня около $90 млрд в середине 2014 года снизился к осени 2016 года до примерно $38 млрд.
    Россия провела несколько выпусков ценных бумаг внутренних и международных займов (хотя пока объемы этих займов незначительны).
    Россия, наконец, открыла в нынешнем году программу приватизации государственных активов. В частности, уже приватизированы крупные госпакеты акций алмазодобывающей компании АЛРОСА и одной из основных нефтедобывающих корпораций, «Башнефти». В очереди на приватизацию до конца года, как утверждают Минфин и Минэкономразвития, — 19,5 % акций «Роснефти» (контрольный пакет остается у госкомпании «Роснефтегаз»).

    Конечно, потери российской экономики от обрушения цен на нефть (а заодно и от западных санкций, введенных «за Донбасс и Крым») — огромны. По подсчетам российских и западных экономистов, только прямые потери за два с небольшим года составили в сумме около $570 млрд, причем львиная доля потерь — более $400 млрд — приходится на убытки от низких цен на российский нефтегазовый экспорт. А $400 млрд, отмечу, — это по нынешнему курсу около 26 трлн рублей, то есть примерно вдвое больше, чем доходы российского бюджета в 2016 году.
    О других, косвенных потерях российской экономики мы уже говорили в ряде статей в нашей газете. Здесь отмечу лишь главное.
    Это спад валового внутреннего продукта (ВВП) на 3,7 % в 2015 году и примерно на 0,8 % в 2016 году.
    Это исполнение бюджетов с дефицитами 2,6 % в 2015 году и около 3,2 % в 2016 году.
    Это резкое (почти на 10 %) сокращение средних реальных располагаемых доходов населения страны.
    Это, соответственно, падение оборота розничной торговли примерно на 15 %.
    И это, соответственно, падение объемов промышленного и жилищного строительства более чем на 15 %.​
    Самое серьезное в этих косвенных потерях то, что заодно очень существенно, примерно на 11,5 %, упали инвестиции — и частные, и государственные — в основной капитал. То есть в те производственные фонды, которые определяют возможности развития страны на среднесрочную и долгосрочную перспективу.

    Если некоторым крупнейшим корпорациям в этих условиях удается нарастить производство за счет госзаказа (это, прежде всего, оборонно-промышленный комплекс) и госдотаций (в основном — сельскому хозяйству), то в большинстве других отраслей инвестиционный потенциал резко снизился. И даже крупнейшие (в том числе находящиеся под государственным контролем) нефтегазовые корпорации России для поддержки минимально необходимых инвестиционных программ вынуждены продавать часть своих активов.
    Так, например, «Роснефть» оказалась вынуждена заключить контракты (причем они уже одобрены правительством) с индийскими нефтегазовыми компаниями на продажу акций в перспективнейших сибирских добывающих активах — 49 % в «Ванкорнефти» и 29,9 % в «Таас-Юрях»; также идут переговоры о продаже китайской компании 20 % акций «Верхнечонскнефтегаза». Еще один российский нефтехимический гигант, «Сибур», который уже продал в конце 2015 года 10 % акций китайской корпорации «Синопек», сейчас обсуждает сделку о продаже еще 10 % своих акций китайским «Фонду Шелкового пути» и «Чайна девелопмент Банк». Так что потери у нас очень существенные и болезненные, и не только у государства и граждан.
    Тем не менее, российская экономика не оказалась «разорвана в клочья» еще и по другой причине. Не оправдались американские расчеты на то, что ухудшение экономической ситуации в стране вызовет социально-экономический и далее политический взрыв. Вопреки прогнозам американских мозговых центров, обрушение цен на нефть и санкции «за Донбасс и Крым» не привели к появлению в России широких, агрессивных и политически активных масс недовольных.

    Эти атаки на Россию, напротив, консолидировали и энергетизировали социальное большинство на одобрение действий российской власти в отношении Крыма, а также на поддержке антибандеровского сопротивления в Донбассе — как оправданных, законных и, главное, справедливых. То есть достойных того, чтобы платить за такую — справедливую — российскую политику определенными, и немалыми, экономическими тяготами.
    Заодно нельзя не отметить, что кризисное давление ценового нефтяного шока на российскую экономику приносит и определенные важные позитивы.
    Главные из них, видимо, — фактическое освобождение страны от критической зависимости от продовольственного (прежде всего зернового и мясного) импорта, а также снижение роли нефтегазовых доходов в валютно-торговых балансах национальной экономики.
    Уже сегодня Россия может самообеспечиваться продовольственным и фуражным (кормовым) зерном, а также мясом птицы и (в основном) свининой. Более того, зерно стало одной из важнейших (сопоставимой по валютным объемам с вооружениями) статей российского экспорта.

    Далее, если в 2013 году экспорт сырой нефти (без нефтепродуктов и газа) обеспечивал для страны около 35 % валютных поступлений, то в 2016 году валютная доля нефти снизилась до 26 %. Еще заметнее снизилась доля нефтегазовых доходов в бюджете России: с 43 % в 2014 г. до 17 % в 2016 году. Причем нефть в российском экспорте довольно заметно замещается не только зерном, но и машинами и оборудованием, и оборудованием не только военным. То есть наметился (пока лишь наметился!) уход структуры национальной экономической системы от пресловутой «петрономики».

    Однако факт кризисного состояния нашей экономики оспаривать не приходится. Главная проблема, повторю, состоит в том, что прежние моторы (драйверы) ее роста, связанные в основном с увеличением потребительского и промышленного спроса, фактически не работают из-за сокращения реальных доходов большинства граждан и корпораций, а для появления новых драйверов роста необходимы крупные и системные инвестиции. Которых нет не только потому, что у государства и частно-корпоративного сектора не хватает денег. Таких инвестиций нет потому, что прежняя либерально-инерционная модель развития экономики себя явно и очевидным образом исчерпала, — что показывает нынешний кризис, и что все хорошо видят. Таких инвестиций нет и потому, что новой (причем именно системной и стратегической) модели развития у России пока, увы, нет.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 429.133.318 Очки 3 ноя 2018
    #55
    dok и tOmbovski volk нравится это.
  17. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 28 дек 2017
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть XV.
    В России существенно замедлился процесс освоения новых запасов нефти. А на некоторых уже освоенных и отрабатываемых месторождениях начался еще и очень неприятный процесс, при котором количественное наращивание добычи нередко происходит в ущерб качеству

    Как мы показали в предыдущей части исследования, Россия — пока — относительно благополучно выдержала удар ценового «нефтяного шока». И не только выдержала удар, но даже сумела нарастить добычу нефти до рекордного постсоветского уровня — около 11,2 млн барр./день.
    Однако этот удар оказался для отрасли совсем не безболезненным.
    В России, как и в других нефтедобывающих странах, резко сократились инвестиции в разведку и освоение новых месторождений, то есть в восполнение нефтедобывающими компаниями запасов сырья в недрах. В частности, почти полностью прекращены инвестиции в разведку в приполярной зоне (в том числе, на шельфе полярных морей), а также в разведку сложных месторождений на суше.

    Причины не только в острой нехватке финансовых ресурсов у корпораций и государства. Причины еще и в том, что западные санкции (которым, напомним, был целенаправленно подвергнут прежде всего нефтегазовый сектор российской экономики) очень сильно ограничили доступ российских компаний к наиболее современным западным (прежде всего, американским, но и не только американским) технологиям разведки и освоения месторождений.
    В результате в стране существенно замедлился процесс освоения новых запасов нефти. И, кроме того, на некоторых уже освоенных и отрабатываемых месторождениях начался еще и очень неприятный процесс, при котором количественное наращивание добычи нередко происходит в ущерб качеству.
    Поясню, что я имею в виду.

    Во всем мире, на всех без исключения месторождениях, в ходе извлечения нефти из скважины на поверхность поступает не чистая нефть, а так называемая «водонефтяная жидкость». Иначе не бывает просто потому, что в скважину из пласта вместе с нефтью всегда одновременно поступает и вода — как из порового пространства отрабатываемого пласта, так и из соседних водоносных пластов. И на поверхности нефть обязательно приходится отделять от воды.
    Отношение объема воды к объему нефти в жидкости, поступающей из скважины на поверхность, нефтяники называют «водонефтяным фактором» — ВНФ. Причем, как правило, по мере отработки нефтеносных пластов ВНФ увеличивается даже при очень аккуратной, технологически выверенной эксплуатации месторождения.
    Так происходит просто потому, что скважины стараются бурить в центральную, наиболее богатую часть разведанной нефтяной залежи (линзы). То есть отработка, как правило, начинается именно с центра залежи. А когда центральная, наиболее богатая часть линзы-залежи уже выбрана, тогда и из соседних пластов ниже и выше залежи, и с периферии залежи в скважину начинает поступать всё больше воды. В том числе, потому что вязкость воды ниже, чем вязкость нефти, и она в порах пластов движется быстрее. И технологически этот процесс полностью заблокировать невозможно.
    В итоге наступает момент, когда для конкретной скважины или месторождения в целом тот самый показатель EROEI, о котором мы говорили ранее в нашем исследовании, становится совсем близок к единице. То есть затраты энергии на добычу тонны или барреля нефти (в том числе, на выкачивание воднонефтяной жидкости в огромных объемах и ее очищение от воды) оказываются сравнимы с той энергией, которую можно получить из этой нефти. Или, в экономических терминах, затраты на добычу барреля нефти становится близки к цене продажи барреля. А ведь добывающей компании надо с этой продажи нефти еще и налоги платить... И тогда скважину (или месторождение в целом) выводят из эксплуатации.

    А что происходит, когда технологии разведки месторождения и добычи на нем недостаточно разработаны или нарушаются? Например, в погоне за увеличением нефтеотдачи (ростом дебита) скважин?
    Тогда компания-разработчик начинает увеличивать скорость откачки из скважин, надеясь, что высокий дебит сохранится долго. И тогда оказывается, что очень скоро к скважине из периферии линзы начинает прорываться всё больше воды и ВНФ неприемлемо быстро растет, хотя в залежи еще остались богатые участки. Или, что еще хуже, огромная линза залежи оказывается разбита на множество мелких линзочек водой, подкачанной с периферии залежи. А значит, для отработки каждой из линзочек теперь нужно тратить многие миллионы долларов на бурение и оборудование отдельных скважин. Но это, как правило, не делается, потому что EROEI оказывается неприемлемо низким, и рентабельности никакой...

    Именно за это, кстати, в советские застойные годы нефтяники проклинали некоторых партийных и хозяйственных чиновников, которые к очередному съезду партии или юбилею требовали «любой ценой» дать рекорды нефтедобычи. И именно такими безобразиями полны первые постсоветские годы, когда некоторые наши новоявленные олигархические «хозяева нефти» хищнически выкачивали из доставшихся «на халяву» советских месторождений самые дешевые и прибыльные нефтяные «вершки».
    Что происходит в результате подобной технологически ошибочной или просто хищнической эксплуатации? Происходит буквально обрушение еще одного важнейшего показателя нефтедобычи — коэффициента извлечения нефти, КИН. Дело в том, что даже из наиболее богатых и геологически простых месторождений полностью вся нефть никогда и никем не извлекается. КИН всегда ограничен тем же самым EROEI. Именно по этой причине, кстати, извлекаемые запасы нефти всегда в несколько раз ниже запасов геологических (то есть полного количества нефти в продуктивных пластах месторождения). Но при технологически правильной разработке хорошо разведанного месторождения КИН оказывается максимальным.

    В СССР высокой уровень КИН был только на некоторых наиболее геологически «удачных» месторождениях. А в постсоветской России эта проблема стала еще острее. Причем в пост-ельцинский период, когда власть начала «окорачивать» самоуправство «нефтяных олигархов», ситуация с КИН стала заметно улучшаться. Однако и до нынешнего «нефтяного шока» большинство наших нефтедобывающих корпораций по уровню средних ВНФ и КИН до зарубежных нефтяных «норм» не дотягивали.
    Так, если в мире «обводненность» нефти (средний уровень ВНФ) в 2013 г. была чуть выше 3, то в России этот показатель в среднем превышал 5. Если в мире средний коэффициент извлечения нефти КИН тогда же составлял 0,36–0,40, то в России он в 2015 году едва достиг 0,27. И, как утверждают некоторые эксперты, в нынешнем году «исторических рекордов добычи» — средний ВНФ в России чуть вырос, а средний КИН еще чуть-чуть снизился.
    Но это означает, что в стране серьезно растет риск снижения объемов и рентабельности нефтедобычи на долгосрочную перспективу!

    В мире, по сути, те же самые проблемы. Хотя здесь я не могу не отметить, что в середине ноября Национальная геологическая служба США объявила о том, что в Техасе, в сланцевой формации Wolfcamp, якобы, открыто крупнейшее в истории страны нефтегазовое месторождение, в котором находится около 20 млрд баррелей нефти. Однако «запасами» или хотя бы «резервами» эта нефть не названа. А другие американские источники сообщают, что месторождение еще только предстоит разведывать, и что его технологические и коммерческие перспективы пока совершенно неясны.
    При этом сейчас, видимо, почти нигде в мире нефтяные корпорации и государственные органы в новые технологии добычи и разведку «больших денег» не инвестируют. Так, в частности, в ходе прошедшего в середине октября в Вашингтоне совещания МВФ и Всемирного банка Генеральный секретарь ОПЕК Мохаммад Баркиндо признал, что только страны ОПЕК за последние три года в результате обрушения цен на нефть потеряли более 1 трлн долларов и что в целом в мире в результате ценового «нефтяного шока» произошло катастрофическое падение инвестиций в пополнение запасов нефти в недрах.

    Баркиндо заявил, что только в прошедшем 2015 году мировые инвестиции в разведку и освоение новых месторождений снизились на 26 %, что в нынешнем году они снизятся еще на 22 % и что на следующий год эта тенденция падения инвестиций сохранится.
    По оценкам консалтинговой и аналитической компании Wood Mackenzie, опубликованным в конце сентября, в период 2015–2020 годов мировое сокращение инвестиций в разведку и развитие месторождений нефти составит около 1 трлн долларов, причем свои запасы в недрах не восполняют не только малые и слабые компании, но и мировые нефтяные «гранды». Аналитики Wood Mackenzie сообщают, что в 2015 году этим «грандам» удалось восполнить в среднем всего 75 % запасов — это наихудший показатель за последние 10 лет. В числе аутсайдеров по этому показателю оказались, в том числе, такие гиганты, как Royal Dutch Shell, которая восполнила всего 20 % запасов, и ExxonMobil, восполнившая 67 % запасов. А в нынешнем году, судя по промежуточным отчетам корпораций, проблема восполнения запасов в недрах стала еще острее.
    Но поскольку от запасов на балансе корпораций решающим образом зависит их рыночная капитализация (и, соответственно, возможности доступа к рынку капиталов), даже у упомянутых «грандов» возникают проблемы с реструктурированием накопленных немалых долгов, а также с получением новых кредитов на развитие. И, значит, «свободных денег» на инвестиции в восполнение запасов у них, скорее всего, не появится.

    Так что аналитики Wood Mackenzie не случайно (как и Баркиндо) прогнозируют, что в 2017–2018 годах сокращение инвестиций в разведку и освоение новых месторождений продолжится.
    Но одновременно все аналитические службы мира прогнозируют долгосрочную тенденцию ежегодного повышения глобального спроса на нефть. Расходятся они лишь в том, каковы будут темпы годового роста спроса и когда этот спрос от нынешних примерно 95 млн барр./день «дотянется» до 100 млн барр./день — в 2019 или в 2023 году. И потребители нефти воспринимают эти прогнозы всё более тревожно.
    Дело в том, что подавляющее большинство нефтедобывающих стран (и, соответственно, корпораций) сейчас ведут добычу почти на пределе возможностей нефтеотдачи своих освоенных месторождений. По экспертным оценкам, мировой резерв «аварийного», то есть быстрого, наращивания добычи составляет не более 3–4 %. Недавний доклад Международного энергетического агентства утверждает, что в мире значительные резервные мощности добычи имеются только у Ирака и Ирана, но и для их быстрого задействования понадобятся очень серьезные инвестиции. А вот остальным нужны немалые инвестиции только на то, чтобы поддерживать сегодняшние уровни добычи.

    То есть вопрос инвестиций в разведку и освоения новых месторождений нефти в мире стоит крайне остро. И это — одна из главных причин того, что и члены ОПЕК, и другие нефтедобывающие страны настолько обеспокоились шоково низкими ценами на нефть, что начали инициировать реальные меры регулирования глобального рынка с целью повышения цен. Вторая причина, как мы уже обсудили ранее, — это, конечно же, кризисное состояние почти всех мировых «петрономик». И соответственно, падение их государственных бюджетов, создающее всё более серьезные социально-политические риски.
    Именно по этим причинам сейчас — после почти года мучительных и в основном малорезультативных переговоров — возникло международное Соглашение по ограничению добычи нефти. В которое, кроме членов ОПЕК, вошел ряд других нефтедобывающих стран, включая Россию.

    В то, что это Соглашение появится, в мировом экспертном сообществе почти никто не верил. Тем не менее, к переговорам о таком Соглашении уже весной 2016 года присоединилась — на правах наблюдателя в ОПЕК — Россия. Другой крупный мировой производитель нефти, США, в переговорах о контроле объема добычи не участвовал. Представители США еще в начале весенних переговоров напомнили, что их страна добывает на своей территории лишь около половины потребляемой нефти и является ее крупнейшим мировым нетто-импортером.
    Эксперты не верили в успех переговоров потому, что и официальные саммиты ОПЕК (включая апрельский саммит в Дохе), и неофициальные встречи министров ведущих стран-членов — с унылым постоянством обнаруживали совершенно несовместимые жесткие переговорные позиции главных нефтедобытчиков. Прежде всего — Саудовской Аравии и Ирана. Эксперты не верили и потому, что заинтересованная активность наиболее пострадавших от «ценового шока» стран, в том числе Венесуэлы, к осени 2016 года явно снизилась — то ли от ощущения безнадежности инициативы, то ли от того, что нефтяные цены осенью начали заметно двигаться вверх от августовского минимума в 40–42 долл./барр. Я лично, признаюсь, тоже в успех этого начинания почти не верил.
    Однако оказалось, что на итоговой встрече 30 ноября 2016 года странам-членам ОПЕК все-таки удалось договориться о том, что суммарная добыча картеля будет снижена до 32,5 млн барр./день. Причем, как далее изумленно сообщили ведущие мировые агентства и СМИ, — якобы при решающей роли России и президента Путина.

    В публикации агентства Reuters 2 декабря сказано, что Путин накануне саммита ОПЕК крайне эффективно исполнил роль посредника в переговорах между Саудовской Аравией и Ираном. А именно, примирил переговорные позиции преемника саудовского наследного принца Мохаммеда бин Салмана (именно таков официальный статус сына короля Салмана, министра обороны и главы Совета страны по экономическим вопросам) и верховного лидера Ирана аятоллы Али Хаменеи. Якобы именно под давлением Путина было согласовано, что Иран сможет немного нарастить добычу, а Саудовская Аравия ее существенно снизит, но Иран не будет объявлять это своей «победой».
    И в этот же день агентство Bloomberg сообщило, что в ночь на 30 ноября прошли телефонные переговоры между министрами энергетики Саудовской Аравии и России, Халидом аль-Фалихом и Александром Новаком. На этих переговорах Новак пообещал аль-Фалиху, что Россия присоединится к соглашению ОПЕК и возьмет на себя половину сокращения добычи в 0,6 млн барр./день, которая предполагается для стран, не входящих в картель.

    После такого решения саммита ОПЕК мировые цены на нефть за первые пять дней выросли сразу более чем на 15 %, до 54–55 долл./барр. И мир начал ждать окончательного подтверждения решения ОПЕК, а также заявлений стран, не входящих в ОПЕК, о готовности взять на себя часть совокупных объемов снижения добычи.
    Эти окончательные подтверждения, с росписью квот снижения добычи для каждой страны картеля, были получены 10 декабря 2016 года в Вене на Совещании стран ОПЕК и стран, не входящих в картель. На Совещании члены ОПЕК подтвердили свои обязательства с 1 января 2017 года начать сокращение добычи с целевым уровнем 1,164 млн барр./день, а 11 стран, не входящих в картель, приняли обязательства сокращать добычу с целевым уровнем 0,558 млн барр./день.
    Таким образом, по итогам совещания в Вене появилось Соглашение о сокращении добычи нефти со сроком действия 6 месяцев и возможностью его продления в случае необходимости. То есть был утвержден конкретный обязующий план сокращения глобальной добычи нефти почти на 1,7 млн барр./день. Причем для контроля соблюдения сторонами Соглашения их обязательств учрежден специальный «Комитет мониторинга», куда от ОПЕК вошли представители Кувейта, Алжира и Венесуэлы, а от стран вне картеля — Россия и Оман. Сопредседателями «Комитета мониторинга» избраны Кувейт и Россия. Участники Соглашения подчеркнули, что оно открыто для присоединения других стран, которые этого пожелают.

    Два наиболее «весомых» участника сокращения добычи по данному Соглашению — Саудовская Аравия и Россия. СА обязуется сократить добычу почти на 490 тыс. барр./день, до 10,06 млн барр./день. РФ — на 300 тыс. барр./день, до 10,95 млн барр./день. Причем, по данным Bloomderg, нефтяная госкорпорация «Сауди Арамко» уже начала рассылать своим клиентам сообщения о снижении объема поставок нефти с начала января будущего года для потребителей в Европе и США.
    При нынешнем уровне мировой добычи нефти примерно 96,3 млн барр./день обещанное в течение полугода сокращение на 1,7 млн барр./день должно, по прогнозу участников Соглашения, почти полностью убрать с мирового рынка избыток нефти в глобальном балансе спроса и предложения. То есть начать быстро уравновешивать рынок и сдвигать цены на нефть в направлении их «справедливых» значений, о которых мы говорили ранее в нашем исследовании.
    Так что не случайно чуть не все участники Соглашения публично называют его «историческим» и «прорывным». Не случайно главы Минэнерго Саудовской Аравии и России аль-Фалих и Новак в своих интервью по итогам Венского Совещания заявили, что считают ожидаемые цены на нефть на уровне 55–60 долл./барр. «вполне комфортными» и для глобального рынка, и для своих экономик. И не случайно в первый же «биржевой» день после подписания Соглашения, 12 декабря, цены на нефть взлетели еще на 5 %, и ее маркерный сорт BRENT начал тестировать ценовый уровень 57 долл./барр.

    После подписания Соглашения в него сразу «вцепились» эксперты-скептики.
    Они, во-первых, напомнили, что уже очень много лет дисциплина соблюдения квот на добычу странами-членами ОПЕК является предметом горьких шуток, и что они, скорее всего, квоты нового Соглашения соблюдать тоже не будут. Особенно в том случае, если они увидят (или решат) что их коллеги по картелю заметно «мухлюют». В связи с этим аналитики Reuters отмечают, что только за истекший ноябрь 2016 года, последний месяц перед подписанием Соглашения, страны ОПЕК нарастили добычу нефти на 0,4 млн барр./день, с 33,8 млн барр./день до 34,2 млн барр./день.
    Затем эксперты-скептики напоминают о «проблеме измерения», которую мы уже ранее обсуждали в нашем исследовании. А именно, о том, что на самом деле точно и достоверно определить объем мировой добычи практически невозможно. Невозможно и потому, что при таком определении приходится во многом «верить на слово» официальным отчетам нефтедобытчиков, и потому, что в мире по-прежнему в немалых объемах идет нелегальная, контрабандная добыча. Причем ряд аналитиков указывает, что нелегальной добычей занимаются не только разнообразные банды в «горячих точках» вроде Ливии или Сирии, но и некоторые вполне респектабельные и далеко не мелкие компании в Латинской Америке и даже в Канаде и США. В связи с этим расходятся лишь оценки точности определения мировой добычи. Эти оценки у разных аналитиков варьируют в диапазоне от 0,5 до 1,3 млн барр./день. Что, как мы видим, вполне сопоставимо по объему с целевыми уровнями снижения добычи в обсуждаемом Соглашении.

    Далее скептики указывают, что Соглашение касается объемов добычи нефти, но не объемов ее предложения глобальному рынку. А предложение может быть существенно выше текущей мировой добычи за счет продаж уже добытой нефти из коммерческих запасов, накопленных корпорациями и трейдерами в предыдущий период сверхнизких цен. Скептики утверждают, что «навес» этих запасов неизбежно будет удерживать превышение предложения над спросом на глобальном нефтяном рынке еще очень долго.
    Оценим, так ли это. И если так, то насколько долго продажа запасов может управлять предложением на рынке?

    По данным аналитиков компании Bernstein Energy, опубликованным в середине октября, глобальные (стратегические и коммерческие) накопленные запасы добытой нефти в мире составляют чуть больше 5,6 млрд барр. Как получена эта оценка, Bernstein Energy не уточняет. Официальных данных о своих стратегических резервах большинство стран мира не публикуют, считая их государственной тайной. Именно поэтому, в частности, имеющиеся в прессе оценки накопленных на сегодняшний день стратегических резервов Китая варьируют от 250 до 400 млн барр.
    Стратегические резервы, конечно, никакие страны в серьезных объемах продавать не будут, — они, как мы уже обсуждали ранее в данном исследовании, не для того предназначены. Тем не менее, большинство экспертов считает, что у большинства стран при «спокойном» состоянии рынка коммерческие запасы примерно в полтора-два раза ниже стратегических резервов, а в нынешнем пике тенденции «запасания дешевой нефти» — примерно равны или несколько превышают стратегические резервы. Если принять такие оценки, получается, что та часть мировых коммерческих запасов добытой нефти, которая может быть направлена на продажу, составляет примерно 20 % от совокупных стратегических резервов и коммерческих запасов, то есть 1 млрд барр.
    Предположим, что из этого избытка коммерческих запасов будет ежедневно направляться на продажи даже такой большой объем, как 2 млн барр. (что уже опасно для стабильности рынка). Тогда легко видеть, что процесс балансировки спроса и предложения на нефтяном рынке растянется на 500 дней, то есть больше чем на полтора года.

    Если приведенные расчетные оценки справедливы, то (не беря в расчет другие факторы влияния на нефтяные цены) приходится признать правоту скептиков, которые говорят, что за первые полгода действия программы сокращения добычи, заявленные в рассматриваемом Соглашении, мир никакого ощутимого повышения цен на нефть не увидит.
    Однако список сомнений скептиков в результативности обсуждаемого Соглашения указанием на фактор избыточных мировых коммерческих запасов не заканчивается.
    Скептики, во-первых, напоминают, что даже если ограничивается (снижается) добыча нефти, то ведь и страны, и корпорации экспортируют еще и нефтепродукты (бензин, авиационный керосин, дизель, мазут и т. д.). И что наращивание в нефтедобывающих странах внутренней переработки нефти с ориентацией на экспорт (неважно, открыто или втайне от партнеров по заключенному Соглашению) — также может оказывать существенное понижающее давление на глобальные нефтяные цены.
    Скептики, во-вторых, указывают, что уже осеннее повышение цен на нефть привело к явному оживлению в сегментах добычи сланцевой нефти в США и битумной нефти в Канаде. И что обсуждаемое нами Соглашение неизбежно придаст этому оживлению дополнительный импульс. то есть нарастит избыток предложения нефти над спросом на глобальном рынке.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 429.133.318 Очки 3 ноя 2018
    Последнее редактирование: 28 дек 2017
    #56
    dok нравится это.
  18. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 28 дек 2017
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть XVI

    Судя по предвыборным обещаниям избранного президента США, а также некоторым первым назначениям (если их утвердит Конгресс), Трамп намерен сместить приоритеты экономической политики в направлении интересов реального сектора национальной экономики

    В предыдущей части исследования мы начали рассматривать доводы экспертов-скептиков, которые сомневаются в реализуемости и эффективности подписанного 10 декабря 2016 года Соглашения членов ОПЕК и стран, не входящих в картель, о сокращении добычи нефти.
    Один из таких доводов — предсказания, что при даже незначительном повышении мировых цен на нефть неизбежно быстро и резко нарастят добычу американские сланцевые компании.
    Чем эти скептики доказывают свой тезис о неизбежном росте объемов добычи нефти у американских сланцевиков?
    Во-первых, регулярно поступающими отчетами компании «Бейкер Хьюз» о росте числа активных (то есть действующих) буровых скважин на нефть в США. По данным этой компании, число работающих нефтяных буровых в США, после невероятного падения за два года (от 1600 осенью 2014 года до 316 в мае 2016 года), уже нынешнем летом начало потихоньку расти. И к началу декабря 2016 года достигло 498 единиц.
    Во-вторых, последний доклад Министерства энергетики США вдруг обнаружил явный оптимизм по поводу перспектив добычи нефти в стране. Если предыдущий доклад предполагал длительную стагнацию американской нефтедобычи, то в докладе от 5 декабря (заметим, сразу после успешного саммита ОПЕК 30 ноября!) Минэнерго США уже прогнозирует рост суммарной (вместе со сланцами) добычи нефти в Америке с нынешних примерно 8,7 млн барр./день до 9 млн барр./день к концу 2017 года. Однако отметим, что по сравнению с недавними темпами ежегодного прироста сланцевой добычи в США на 1–1,2 млн барр./день, прогноз американского Минэнерго на годовой прирост в 0,3 млн барр./день выглядит очень скромным.​
    Тем не менее, все-таки намечен весомый прирост, а не стагнация и падение. Есть ли у таких прогнозов весомые основания? И как они отражаются в информационной и реальной «картине событий»?

    Начнем рассмотрение с официальной американской информации.
    С лета 2016 года всё больше аналитиков начали отмечать растущие странности в официальной американской экономической статистике.
    Подобные странности, как мы уже отмечали ранее в нашем исследовании, обнаруживались давно. Но до недавних пор они в основном касались оптимистичных первоначальных отчетных данных о базовых показателях экономики (включая трудовую занятость и темпы роста ВВП), которые через месяц или квартал заметно уточнялись в сторону ухудшения. Однако сейчас уже невооруженным глазом видно, что победные рапорты о росте ВВП США месяц за месяцем сопровождаются официальной статистикой о падении уровня промышленного производства и сокращении доли постоянно занятых в американском трудоспособном населении.

    Как такое может быть в «нормальной» здоровой экономической статистике, всерьез не объясняется. Появляются лишь неофициальные (!) публикации о том, что «невероятный рост» финансового сектора якобы компенсирует промышленный спад.
    Тем не менее, та же статистика с начала лета сопровождается информационной кампанией, прокламирующей окончательный выход экономики США из затянувшегося кризиса и переход к устойчивому росту, темпы которого будут лишь повышаться. При этом подчеркивается, что в Америке — по мере реализации объявленной администрацией Обамы программы возвращения в США крупных промышленных корпораций, которые ранее вынесли свое производство в развивающиеся страны, прежде всего в Китай, — будет расти и потребление энергоносителей, включая нефть. Заодно уже летом 2016 года в мировой экономической прессе обнаружился «прогнозный разворот» от обещаний повышения избытка нефти на мировом рынке, к обещаниям быстрого сокращения этого избытка.

    А заодно — опять-таки, с начала лета, когда сланцевая добыча нефти в США упала до минимума, — начало расти число авторитетных прогнозов о неизбежной второй волне сланцевого бума в Америке. Пресса прежде всего расхваливала (и расхваливает) невероятные новые достижения в технологиях гидроразрыва пласта, которых якобы добились выжившие в ценовом шоке сланцевые компании.
    Наиболее на слуху — эксперименты с резким увеличением объема песка (или искусственных гранул специально подобранного размера), который закачивается в каждую скважину для закрепления создаваемых гидроразрывом трещин в прискважинных породах. Это якобы очень существенно увеличивает не только начальную нефтеотдачу из прискважинной зоны сланцевого плея, но и длительность фазы высокодебитной эксплуатации скважин. Если еще весной «средней нормой» на одну скважину было использование до 2–3 тыс. тонн песка, то сейчас уже проводятся гидроразрывы с закачкой 5, 8 и более тыс. тонн песка, а недавно компания Chesapeake объявила, что готовит опыты с закачкой в скважину 23 тыс. тонн песка. В связи с этим Расул Мохаммад, глава компании Select Sands Corp. (специализирующейся на поставках песка, калиброванного по размеру гранул), недавно заявил, что сейчас «судьба восстановления сланцевой промышленности США зависит от поставок необходимых объемов высококачественного песка».

    Некоторые аналитики прямо указывали, что эта кампания информационно-психологической реабилитации сланцевой нефтедобычи была непосредственно связана с приближающимися президентскими выборами в Америке. И что ее главный смысл заключался в том, что администрации Обамы в предвыборный период было политически необходимо любой ценой остановить ту волну банкротств сланцевиков, которую мы обсуждали ранее в нашем исследовании.
    Именно на фоне кампании победных рапортов о технологических находках сланцевых корпораций, а также оптимистических прогнозов начала «нового сланцевого бума», с лета 2016 года определенной части американских сланцевиков удалось начать хеджирование (страхование) будущей добычи и, соответственно, получать под новые хеджи новые кредиты. И именно на этой волне началось медленное восстановление объемов нефтяного бурения на сланцевых месторождениях, которое мы рассмотрели выше.

    Нельзя не признать, что в хеджировании будущей добычи многие сланцевые компании добились явных успехов. Если летом объемы хеджа были невелики, то уже в сентябре-октябре 2016 года компании начали всё более широкие продажи страховочных фьючерсных и форвардных контрактов на будущую добычу. Аналитики рынка утверждают, что ожидаемый уровень цен на нефть в этих контрактах оказался вполне приемлемым для многих сланцевых компаний — 54–55 долл./барр. Причем следует отметить, что в последние недели, после обсужденного нами в предыдущей части исследования саммита ОПЕК, в этом массиве сланцевого хеджа резко выросло число долгосрочных контрактов — не только на 2017–2018 год, но и на максимальные шестилетние сроки, до 2022 года.
    По ряду экспертных оценок, в результате суммарный объем американской захеджированной (впрочем, не только сланцевой) добычи достиг почти 2 млрд барр. Некоторые американские аналитики утверждают, что сланцевые компании уже продали столько фьючерсных контрактов, что могут спокойно, не опасаясь за рентабельность добычи, бурить и качать нефть еще года два.

    Однако насколько приемлемы цены хеджа уровня 54–55 долл./барр. для американских сланцевиков — вопрос неясный. Во всяком случае, недавнее исследование канадской фирмы Rodgers Oil&Gas Consulting, опубликованное под названием North American Resource Value, приводит следующие данные. По расчетам аналитиков этой компании, для 15 основных сланцевых формаций США средняя себестоимость добычи нефти составляет около 30 долл./барр., а цена безубыточной добычи, с учетом выплаты обязательных налогов, — около 63 долл./барр. Что, как мы видим, существенно выше, чем объявленные цены хеджей.
    Тем не менее, нельзя не учитывать, что компании, захеджировавшие добычу, получили возможность обращаться в банки за новыми кредитами. И потому мы в последние месяцы увидели в США тот резкий рост числа действующих нефтяных буровых установок, который обсудили выше.
    Но вот с добычей нефти дело обстоит далеко не так радужно — она с лета выросла очень незначительно. И, повторим, свежий доклад Администрации энергетической информации (EIA) Минэнерго США в следующем году прогнозирует рост сланцевой добычи в Америке всего-навсего на 300 тыс. барр./день. А это уже никак нельзя объяснить тем, что новые скважины на сланцах сейчас лишь бурятся и обустраиваются, то есть еще не приступили к эксплуатации.

    В этом же докладе EIA есть и краткосрочный прогноз, и детальные данные о текущей добыче на основных сланцевых месторождениях США. Оказывается, что в январе следующего 2017 года предполагается рост сланцевой нефтедобычи всего лишь на крохотные 2 тыс. барр./день.
    Почему? Потому, что если на месторождениях Permian и Niobrara в нынешнем декабре наметился рост добычи в сумме на 40 тыс. барр./день, то на Marcellus и Haynesville добыча стагнирует, а на всех других крупнейших сланцевых месторождениях — Eagle Ford, Bakken, Utica — наблюдается падение добычи, причем в сумме также примерно на 40 тыс. барр./день. И это, подчеркнем, — видимо, уже не проблема низких цен на нефть. Это, скорее всего, проблема исчерпания запасов нефти основных высокорентабельных залежей, с которых компании — в полном соответствии с законами рынка — начинали отработку месторождений.
    Тем не менее вопрос о том, насколько в США сумеют раскрутить новую волну нефтяного «сланцевого бума», пока открыт.

    Но, повторим, сомнения экспертов-скептиков в действенности Соглашения ОПЕК и стран вне картеля для повышения цен на нефть проблемой нового подъема добычи на американских сланцах не завершаются. Они говорят еще и о тенденции сокращения мирового спроса на нефть.
    Хотя большинство международных экспертных служб считает (мы это показали в предыдущей части исследования), что глобальный спрос на нефть в ближайшие годы будет расти, с этим согласны не все.
    Еще в начале осени многие американские аналитики прогнозировали, что начавшие расти цены на нефть снизят объемы ее импорта Китаем, Индией, Южной Кореей и рядом других «нефтедефицитных» стран, и что поэтому мировой спрос будет стагнировать или сокращаться. Особенно много «доказательств» по этому поводу приводилось (и приводится) в отношении Китая.

    Говорится, что финансовая система КНР и в целом китайская экономика — «на грани полного краха». Говорится, что переориентация китайской экономической стратегии от наращивания экспорта к «опоре на внутренний спрос» быстро снизит выпуск продукции в «тяжелых» энергоемких промышленных отраслях и, соответственно, спрос на нефть. Говорится, наконец, что сегодняшние огромные уровни импорта нефти Китаем — около 8 млн барр./день — связаны в основном с реализацией заявленной ЦК Компартии страны цели достижения «нефтяной безопасности», то есть создания Китаем большого стратегического нефтяного резерва. Мол, резерв спешно наращивали на фоне низких цен на нефть, а далее, по мере решения этой задачи, китайский нефтяной импорт будет быстро сокращаться.
    Однако опубликованные в октябре данные аналитической службы компании Orbital Insight Inc. говорят о другом. Эта компания определила, на основе долговременного мониторинга спутниковых снимков, что общий объем резервуарного парка для хранения добытой нефти в КНР сейчас составляет около 900 млн барр. и что в настоящее время в нем размещено лишь примерно 600 млн барр. нефти.
    Какая часть этого объема относится к «неснижаемому» стратегическому резерву, а какая к коммерческим запасам, Orbital Insight, по понятным причинам, не знает и сообщить не может. Однако ясно, что свободный резервуарный парк еще достаточно велик. И что пока КНР не только не рушится экономически, но и вполне активно дорожающую нефть импортирует. Так, в сентябре 2016 года — на фоне заметного роста цен на нефть — Китай увеличил импорт сразу на 18 %, до 8 млн барр./день, опередив США в роли главного мирового нефтяного импортера. А в ноябре Китай нарастил нефтяной импорт еще на 60 тыс. барр., до 8,06 млн барр./день. Всего же за истекшие 11 месяцев 2016 года Китай увеличил импорт нефти более чем на 14 %.

    Индия, при заметных помесячных колебаниях закупок нефти, — тоже пока их вовсе не сокращает, а в целом даже чуть наращивает, в среднем закупая по импорту примерно 4,5 млн барр./день.
    Но и другие «нефтедефицитные» страны мира тоже пока спрос на нефть не снижают. Исключение составляют, видимо, лишь США, которые с весны 2016 года, когда они импортировали около 8 млн барр./сутки, к ноябрю снизили импорт примерно до 7,4 млн барр./сутки. А в Европе нефтяной импорт в основном стагнирует, но не падает.

    Пока не слишком оправдываются и прогнозы всё более активного замещения нефти в энергобалансах альтернативной зеленой энергетикой. Конечно, масштабы использования солнечной и ветровой энергии в мире растут. Но растут они в первую очередь в остроэнергодефицитных странах Азии, прежде всего в Китае и Индии. Которые реализуют очень масштабные альтернативные энергопрограммы, но при этом одновременно наращивают потребление нефти и газа.
    Вклад в альтернативную энергетику Европы и США, с их растущим потенциалом ветровых и солнечных энергополей, на этом фоне выглядит достаточно скромно.

    Во всяком случае, по отчетным данным международной организации Renewable Energy Policy Network for the 21st Century (REN 21), в целом в развитых странах в 2015 году инвестиции в зеленую энергетику возобновляемых источников упали на 8 %, а в Европе — даже на 21 %. Одновременно отчет REN 21 сообщает, что такие инвестиции в развивающихся странах в 2015 году выросли на 19 %. И эти тенденции, судя по имеющимся данным, в 2016 году в основном сохраняются.
    Таким образом, предположения экспертов-скептиков о близком падении глобального спроса на нефть, видимо, неосновательны.

    Что еще называют эксперты-скептики в списке возможных причин провала инициативы Совещания по сокращению добычи нефти?
    Пока на рынке виртуальной нефти, в торговле нефтяными и связанными с нефтью деривативами, происходит всё то же самое, что мы ранее обсуждали в нашем исследовании. А именно, активная (и активизировавшаяся в связи с рассмотренным нами Соглашением о сокращении добычи) спекулятивная игра.
    Однако прогнозировать дальнейшее развитие этой игры, включая ее ценовое измерение, пока сложно. Сложно и потому, что в игру включено «стадо» из десятков миллионов игроков разного финансового веса, и потому, что пока неясны дальнейшие цели и возможности тех крупнейших финансовых «крупье», которые управляют этой игрой и этим «стадом» и возможности которых мы ранее обсуждали в нашем исследовании.

    С одной стороны, тот многомерный механизм манипулирования виртуальным и реальным нефтяным рынком, который мы подробно разбирали и который находится под контролем «крупье», сейчас оказался несколько обрезан. В частности напомним, что крупнейшие банки после скандалов 2014–2015 годов в основном лишились очень важного инструмента для контроля рынка снизу за счет присвоения функций трейдеров, накопления запасов физической нефти и игры в две руки — на рынке реальных поставок и на рынке спекуляций фьючерсами. То есть на рынке возросла роль реальных поставщиков физической нефти — добывающих корпораций и профессиональных трейдеров.
    С другой стороны, остальные инструменты игрового манипулирования — от огромных денег для ставок в виртуальном казино до информационной и аналитической обслуги — по-прежнему в руках у «крупье». А это инструменты очень мощные и очень значимые не только для нефти, но и в целом для мировой экономики. Это так потому, что нефтяной рынок — самый большой их всех глобальных рынков: он по своему обороту превышает все остальные товарные рынки мира (от металлов до продовольствия, от оружия до электроники) вместе взятые. И это так потому, что нефтяной рынок из всех товарных рынков самый спекулятивный: ни на одном из остальных рынков нет такого многократного превышения объемов виртуальной торговли над торговлей реальной. Так что могущество играющих «крупье» на этом рынке и в целом в мировой экономике преуменьшать не стоит.

    Судя по предвыборным обещаниям избранного президента США, а также некоторым первым назначениям (если их утвердит Конгресс), Трамп намерен сместить приоритеты экономической политики в направлении интересов реального сектора национальной экономики. В том числе в направлении интересов нефтянки, которая заметно пострадала от обрушения цен на нефть. Об этом, в частности, говорит и решение Трампа назначить госскеретарем главу нефтяной мегакорпорации «ЭкксонМобил» Рекса Тиллерсона. Заодно стоит упомянуть и выдвинутого Трампом кандидата на пост главы Минобороны США Джеймса Мэттиса — он, как и Тиллерсон, считает необходимой реиндустриализацию Америки: мол, только эта реиндустриализация и сможет стать действенным инструментом для сдерживания Китая.
    Но описанное смещение приоритетов, если оно произойдет, неизбежно приведет к попыткам так или иначе ослабить (в том числе за счет обещанного Трампом принятия обновленной версии закона Гласса-Стиголла, ограничивающей перечень субъектов финансовых спекуляций) чрезмерно раздувшиеся при Обаме позиции и амбиции финансового сектора экономики США.

    Однако здесь мы уже вступаем на поляну слабых гипотез со множеством условий. Будет ли Трамп вообще президентом (что, напомним, еще не доказано окончательным голосованием выборщиков и фактом его инаугурации)? Будет ли Трамп пытаться осуществлять такую коррекцию приоритетов или начнет менять приоритеты иначе? Поддержит ли Трампа Конгресс (точнее, многочисленные промышленные, финансовые и прочие лобби, контролирующие большинство в Конгрессе)? И так далее.
    Здесь мы, по понятным причинам, не зная в точности исходного плана игры, также вынуждены оперировать гипотезами. Но гипотезами, уже достаточно прочно опертыми на бесспорные факты, рассмотренные нами в ходе исследования.

    Напомним рассмотренные в ходе исследования игровые цели и намерения упомянутых выше «крупье» — и те, которые были публично заявлены информационными рупорами «крупье», и те, которые были нами определены в качестве весьма вероятных гипотез:
    глубже посадить на «нефтяную иглу», а затем ослабить и ограбить крупнейшие мировые «петрономики»;
    взять под контроль значительную часть принадлежащих этим петрономикам нефтяных запасов и нефтедобывающих активов;
    вернуть в американское «политическое стойло» политически сдвинувшихся «влево», а также идеологически и экономически осмелевших латиноамериканских «партнеров». А заодно хотя бы частично остановить экономическую (а значит, и политическую) экспансию в Латинскую Америку Китая, который США справедливо считают своим главным глобальным конкурентом в XXI веке;
    в максимальной мере разорвать всю систему многогранных связей между Россией и Европой и заодно эту Европу в максимальной мере экономически и политически ослабить;
    экономически раздавить и политически обрушить «путинскую» Россию.​
    Отметим, что глобальные транснациональные (но прежде всего, контролируемые США) нефтяные корпорации, видимо, в этой игре были не только в курсе, но и в доле. Иначе и быть не могло, с учетом достаточно высокого уровня присутствия финансовых «крупье» в их акционерной собственности.

    Нефтяных грандов сначала — на дорогой нефти — сказочно обогатили, а затем — на дешевой нефти — существенно ослабили. Но одновременно они получили возможность взять под контроль очень серьезные новые нефтяные запасы. И не только зарубежные.
    Известный американский нефтяной аналитик Ник Каннингэм еще в конце сентября писал, ссылаясь на исследования корпорации Wood Mackenzie, что активность крупнейших нефтяных компаний США в части инвестирования в новые проекты резко сократилась, но запасы нефти в своих сырьевых балансах они заметно и неуклонно увеличивают. Увеличивают за счет покупки запасов мелких и средних американских нефтяных компаний, чаще всего — вместе с этим компаниями. При этом Каннингэм подчеркивает, что этот процесс может продолжаться долго, потому что разорившихся (или утопающих в долгах) нефтяных компаний в США еще много.

    В связи с этим нужно отметить, что транснациональные и американские нефтяные гранды в серьезных масштабах в сланцевом буме не участвовали, видимо, обладая достаточно полной эксклюзивной «игровой» информацией об ограниченных ценовых перспективах и сроках этого бума, а также геологической информацией о том, где именно, на каких формациях и месторождениях, этот бум может быть достаточно продолжительным и прибыльным. А теперь эти нефтяные гранды не спеша, но последовательно и, главное, задешево (как говорится на биржах, «на очень низком рынке»), скупают наиболее перспективные результаты усердия мелких и средних сланцевиков.
    В какой мере перечисленные выше цели игроков-крупье к данному моменту игры реализованы?
    Это мы обсудим в следующей части исследования.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 429.133.318 Очки 3 ноя 2018
    #57
    dok нравится это.
  19. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 28 дек 2017
    Продолжение:
    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть XVII

    Нужно признать, что задачу разрыва политического и экономического взаимодействия между Россией и Европой обсуждаемые нами глобальные игроки на сегодняшний момент в значительно степени решили

    Припоминая всё, что мы обсудили в нашем исследовании, нужно признать, что многие из тех целей глобальных нефтяных игроков-крупье, которые были перечислены в предыдущей статье, оказались полностью или частично реализованы.
    Во-первых, большинство мировых петрономик очень существенно ослаблены нефтяным ценовым шоком, который, подчеркнем, пока далеко не завершился. Эти страны существенно ослаблены потому, что цены на нефть еще гораздо ниже того комфортного уровня, который определяет высокую рентабельность их нефтедобычи и экспорта, а значит, и достаточные валютные поступления. Эти страны ослаблены еще и потому, что (напомним приведенные нами ранее в исследовании высокие цены на нефть, необходимые основным нефтедобывающим странам для балансировки бюджетов) им еще долго предстоит жить в условиях больших бюджетных дефицитов. И, значит, — неизбежно сталкиваться с немалыми социально-экономическими и политическими рисками.
    Во-вторых, начался и расширяется процесс массированных приватизаций главных нефтяных богатств многих нефтедобывающих стран, которые ранее принадлежали государству. И это очень серьезная тенденция вне зависимости от того, продаются ли нефтяные госактивы национальным или международным компаниям.

    Повторим то, что уже обсуждали ранее в нашей газете. В странах-петрономиках нефтяные госкорпорации являются главным экономическим ресурсом, который позволяет государству реально и активно управлять национальным хозяйством. Именно государственные нефтяные деньги позволяют национальным правительствам таких стран не только нужным образом формировать бюджет, но и предъявлять на национальном рынке достаточно высокий так называемый автономный государственный спрос. То есть прежде всего формировать и обеспечивать инвестициями те инфраструктурные, промышленные, социальные, образовательные, культурные, оборонные и т. д. программы, которые определяют стратегический курс развития страны.
    Если же в распоряжении государства нет никаких денег, кроме так называемых фискальных поступлений (налогов, тарифов и т. д.), то оно фактически становится почти безучастным наблюдателем стихийно-рыночной динамики развития — или неразвития! — страны. И это особенно остро ощущается в условиях кризисов, когда востребована активная стратегия решения возникающих сложных проблем.

    В таких условиях государственная власть, будучи лишена финансового фундамента обеспечения автономного спроса, одновременно лишается и возможности всерьез влиять на стратегию развития. То есть формулировать стратегические цели, а далее разрабатывать и реализовать стратегические программы достижения этих целей. Такое государство — ввиду своей стратегической импотенции — становится тем самым слабым и маловлиятельным ночным сторожем, о котором давно говорят экономические ультралибералы, мечтая отобрать у государственной власти все целеполагающие функции.
    Как мы видим, значительная часть мировой нефтедобычи по факту переходит (в формах акционерного или концессионного управления) под прямой и косвенный контроль западных глобальных нефтяных мегакорпораций. Этот процесс, как мы уже обсуждали в данном исследовании, активизировался и в Мексике, и в Аргентине, и в Бразилии. На очереди — часть нефтяных активов саудовского госмонополиста «Сауди Арамко».
    Все это очень существенно увеличивает потенциал влияния связанных с нефтяными грандами глобальных финансовых структур — транснациональных фондов и банков. И в результате эти большие игроки, давно выстроившие мировые олигополии, — приобретают еще больше возможностей управлять не только энергетическим нефтяным базисом глобальной экономики, но и глобальной экономикой в целом. Которая, повторим, очень сильно зависит (и, даже по самым оптимистическим прогнозам сторонников зеленой энергетики, еще очень долго будет зависеть) от нефти.

    В ходе рассмотренного нового раунда глобальной нефтяной игры США действительно сумели достаточно резко изменить властную политико-идеологическую ситуацию в ключевых странах Латинской Америки. Как мы уже обсудили ранее в данном исследовании, олигархические группы в Аргентине и Бразилии провели в этих странах, при очень активной поддержке США, радикальные правые и проамериканские политические перевороты. Причем возможность этих переворотов обеспечивалась как описанной нами американской игрой во взлет и последующее обрушение цен на нефть, так и всей совокупной мощью контролируемых США глобальных СМИ и прямыми американскими агентурными воздействиями.
    Пока неясно, надолго ли в Бразилии установилось правительство открытого ставленника США Мишеля Темера. Во всяком случае, оно уже сейчас, в первые месяцы работы, очень серьезно дестабилизируется как изнутри расколотой власти громкими коррупционными расследованиями, так и снизу всё более широкими и массовыми народными выступлениями против инициированной Темером антисоциальной экономической политики. Однако намерения правительства Темера «привлечь в страну иностранный капитал», в том числе за счет приоритетной приватизации национальной нефтяной госкорпорации «Петробраз», — уже объявлены, и переговоры об этой приватизации уже начаты.

    В Мексике, судя по недавним сообщениям, в концессионные соглашения с национальной нефтяной госкомпанией «Пемекс» намерены входить, прежде всего, опять-таки американские компании. Что, с одной стороны, лишь укрепит прочность нынешней связки Мексики с США множеством инвестиционных и торговых нитей, созданных вхождением страны в НАФТА — североамериканскую зону свободной торговли с США и Канадой.
    Однако нефтяную зависимость Мексики от США пока нельзя считать безусловной по той причине, что правительство страны, как и в предыдущие годы, захеджировало (застраховало) добычу нефти «Пемекс» на 2017 год. Добыча застрахована в объеме 250 млн барр. по цене мексиканской нефтяной экспортной корзины в 38 долл./барр., что примерно соответствует цене сорта Brent около 47 долл./барр.
    Тем не менее, повторим, добыча нефти в Мексике падает и не начнет повышаться до тех пор, пока не начнут давать нефть заключаемые сейчас концессионные соглашения. Но и это не обещает Мексике нефтевалютного изобилия. В национальный бюджет на будущий год заложена цена мексиканской нефти в 42 долл./барр., что почти наверняка предполагает большой бюджетный дефицит и социально-экономические проблемы.

    Видимо, эти проблемы будут достаточно серьезными даже в том случае, если приходящий к власти в США президент Трамп не начнет исполнять свои предвыборные обещания. То есть не начнет ликвидировать зону свободной торговли НАФТА, не инициирует массовые депортации нелегальных мексиканских гастарбайтеров, а также не сможет законодательно ограничить их денежные переводы на родину.
    Главный нефтяной приз Латинской Америки — располагающая крупнейшими в мире запасами нефти Венесуэла — пока, несмотря на нарастающее многофакторное давление со стороны США на правительство Николаса Мадуро, еще держится. И еще сохраняет свою независимую левую идеологию, политику и экономику. Однако, как мы уже обсуждали в данном исследовании, социально-экономическая ситуация в стране критически обостряется, и ее исход становится всё менее предсказуемым.

    Общее ухудшение политической и экономический ситуации в большинстве стран Латинской Америки уже в ряде случаев приводит к пересмотру в этих странах наиболее амбициозных китайских (инфраструктурных, промышленных, энергетических и т. д.) инвестиционных проектов.
    Так, еще в 2015 году Китай заморозил в Венесуэле проект строительства высокоскоростной железной дороги, а в начале октября 2016 года телеканал CNN сообщил о том, что КНР приостанавливает кредитную линию для реализацию инфраструктурных проектов в Венесуэле.
    В ноябре 2016 года в ряде западных СМИ появились, со ссылками на аргентинские правительственные источники, сообщения о том, что Китай якобы может отказаться от строительства в Аргентине атомной электростанции Атуча III.

    Насколько оформится и углубится эта тенденция — пока неясно. Тем не менее поставленную американскими крупье задачу снижения влияния КНР в латиноамериканских странах можно считать по крайней мере частично выполненной.
    В то же время задачу глубочайшего ослабления Европы рассматриваемые нами глобальные (прежде всего, американские) игроки решили чуть ли не стопроцентно. Причем фактор нефтяной игры, которую мы исследуем, в таком ослаблении сыграл немаловажную роль.

    Во-первых, напомним, что именно борьба за контроль над объемами, путями и направлениями поставок нефти и газа на мировые рынки из регионов Персидского Залива и Северной Африки стала одним из главных детонаторов нарастающей межстрановой конфликтности в этих регионах.
    Во-вторых, именно эта конфлитность, в соединении с активизацией выпестованных глобальными игроками радикально-исламистских террористических организаций и групп, обеспечила тем же глобальным игрокам хаотизацию гигантского исламского подбрюшья Европы цветными революциями. А далее — обеспечила развертывание серии нескончаемых горячих войн террористических групп как против собственных государств, так и между собой.
    В-третьих, эти войны привели к беспрецедентным потокам в Европу беженцев и нелегальных мигрантов, в числе которых оказались не только асоциальные и преступные личности и сообщества, но и, как показывают события последних лет, немало профессиональных террористов.

    И, наконец, мы видим, что так называемая проблема мигрантов не только очень глубоко подорвала в европейских странах социально-политическую и экономическую стабильность, но и поставила под очень большой вопрос главное достижение Европы в начале нынешнего XXI века — ее интеграционное единство.
    Нужно признать, что и задачу разрыва политического и экономического взаимодействия между Россией и Европой обсуждаемые нами глобальные игроки на сегодняшний момент в значительной степени также решили. Главными инструментами решения это задачи были, конечно же, украинский госпереворот со всеми его военно-политическими последствиями, а также беспрецедентная по масштабам и накалу антироссийская военно-пропагандистская кампания мировых СМИ и их обслуги, контролируемых рассмотренными в нашем исследовании глобальными игроками.

    Главным неуспехом рассматриваемой игры глобальных крупье (конечно же, игры не только нефтяной, а системной) стала Россия. Которая не только вовсе не оказалась экономически раздавлена и политически обрушена, но и, напротив, обнаружила — причем именно под американским давлением — такие резервы сопротивляемости и, более того, наступательной активности, которые в игровой расчет этих самых олигархических крупье никак не входили.
     
    Последние данные очков репутации:
    dok: 429.133.318 Очки 3 ноя 2018
    Последнее редактирование: 29 дек 2017
    #58
    dok и tOmbovski volk нравится это.
  20. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 29 дек 2017
    Окончание:

    Новый раунд глобальной нефтяной игры. Часть XVIII

    Финансово-олигархические игроки, которые инициировали и проводят глобальную нефтяную игру, далеко не подавлены, хоть и ослаблены. Потому они вполне способны продолжить игру по своему плану

    В предыдущей части исследования мы выяснили, что глобальные игроки в ходе обсуждаемой здесь нефтяной игры в значительной степени достигли своих целей. Они сумели существенно ослабить экономики крупных нефтедобывающих стран и Европы и развернули масштабную программу скупки нефтяных активов у ослабленных стран.
    Далее мы выдвинули следующий тезис: в отношении России главные цели глобальных игроков не достигнуты.

    Обоснуем этот тезис.
    Как мы уже показали ранее, в ходе обсуждаемой нефтяной игры Россия столкнулась с серьезными макроэкономическими и технологическими проблемами. В их числе — падение экспортных и бюджетных доходов, а также недоступность дешевых зарубежных кредитов и ряда современных западных технологий. Эти проблемы затронули, в том числе, и нефтегазовую отрасль, где снизились масштабы инвестиций и было отложено на неопределенное будущее немало проектов разведки и разработки «сложных» месторождений.
    Тем не менее, даже в такой ситуации Россия в 2016 году достигла постсоветского рекорда нефтедобычи на уровне 11,25 млн барр./день — это почти столько же, сколько весь Советский Союз добывал на историческом максимуме, в 1987 году. Кроме того, Россия сумела — в условиях острой борьбы за мировые рынки сбыта нефти — удержать и даже расширить свой экспорт и по его объемам, и по его географии.

    При этом России, как недавно сообщил глава Минресурсов РФ Сергей Донской, удалось, несмотря на перечисленные выше проблемы, обеспечить прирост разведанных нефтяных ресурсов. То есть мы — пока — разведываем больше сырья, чем добываем, тем самым сохраняя нефтяные запасы в недрах для будущих поколений.
    Более того, ряд российских нефтедобывающих компаний, несмотря на кризис и санкции, разворачивает работу на новых сложных месторождениях. Так, например, корпорация «Газпром нефть» сообщила, что в 2016 году увеличила в 2,5 раза промышленную добычу на арктической шельфовой платформе «Приразломная» в Баренцевом море и направила на экспорт в Западную Европу более 2,1 млн тонн своей нефти сорта «Арктик ойл». А корпорация «Роснефть» объявила, что она, несмотря на санкции, самостоятельно, без зарубежных партнеров, продолжит разведочные работы на арктическом шельфе Карского моря.

    Далее, Россия, как мы уже обсуждали ранее, сыграла решающую роль в подготовке и заключении первого в мировой истории именно глобального Соглашения об управлении мировым рынком реальной, физической нефти за счет регулирования масштабов добычи. В это Соглашение включились, кроме стран — членов ОПЕК, еще 11 крупных нефтедобывающих государств, и они вместе добывают почти половину мировой нефти! И как свидетельствуют сообщения от Комитета мониторинга Соглашения (сопредседатели — Кувейт и Россия), пока участники Соглашения свои обязательства по сокращению добычи выполняют в соответствии с графиком.
    Наконец, Россия в ноябре 2016 года запустила на Санкт-Петербургской международной товарно-сырьевой бирже торговлю поставочными (порт поставки — Приморск) фьючерсными контрактами на основной сорт российской экспортной нефти Urals. Это событие почти не было отмечено в российской и мировой прессе — я считаю, что зря.
    Дело в том, что сейчас цена на российскую нефть Urals определяется через понижающий коэффициент к цене маркерного североморского сорта (так называемого бенчмарка) Brent, хотя реальные физические поставки Urals на мировой рынок примерно вдвое больше, чем поставки Brent. И, соответственно, колебания цены на нашу нефть в огромной степени определяются глобальной спекулятивной игрой на фьючерсах Brent. А это приводит и к сложностям экономического планирования работы наших нефтяных корпораций, и к финансовым потерям у корпораций и бюджета.

    Достаточно широкая биржевая торговля фьючерсами на Urals — позволит России сделать наш основной экспортный сорт нефти таким же особым бенчмарком, как Brent. То есть «отвязать» наш нефтяной экспорт от спекулятивных ценовых перипетий на других мировых рынках.
    Конечно, добиться такого результата нельзя в одночасье. Привычка и уважение мировых потребителей и трейдеров к новому бенчмарку, как правило, приходит не ранее, чем через полтора-два года его использования. Но этот результат, в случае успеха, очень существенно повысит ценовую независимость и устойчивость как российского экспорта, так и в целом нефтяного сектора национальной экономики.
    Вместе с тем, нельзя не признать, что перечисленные выше успешные результаты деятельности российской «нефтянки» в условиях кризиса и санкций — дались нелегко. В частности, для финансового обеспечения приоритетных проектов ряду отечественных нефтяных компаний пришлось продавать часть активов зарубежным инвесторам.

    Так, в сентябре–ноябре 2016 года была окончательно согласована продажа индийскому консорциуму госкорпораций Oil India, Indian Oil и Bharat Petroresources 23,9% акций «Ванкорнефти», дочерней компании «Роснефти», которая разрабатывает на севере Красноярского края крупнейшее новое российское месторождение Ванкор. В сентябре 2016 года еще одна индийская нефтяная компания, ONGC Videsh Limited, которая ранее уже купила 15% акций «Ванкорнефти», подписала соглашение об увеличении своей доли в активе еще на 11%. То есть совокупная доля индийских компаний в «Ванкорнефти» в результате этих сделок достигнет 49,9%.
    Далее, прошедшей осенью тот же консорциум индийских госкорпораций Oil India, Indian Oil и Bharat Petroresources, который вошел в активы «Ванкорнефти», подписал соглашение о приобретении 29,9% акций другой «дочки» «Роснефти», компании «Таас-Юрях», которая разрабатывает в Якутии Среднеботуобинское нефтегазоконденсатное месторождение.
    В декабре прошедшего года российская нефтегазовая компания «Сибур» подписала соглашение о продаже 10% своих акций китайским «Фонду Шелкового пути» и банку China Development Bank. Поскольку в 2015 году китайская нефтяная корпорация Sinopec уже приобрела 10% «Сибура», теперь под контролем китайского капитала находится 20% акций компании.

    Наконец, в том же прошедшем декабре 2016 года 19,5% акций «Роснефти» были проданы, в рамках российской программы приватизации госактивов, катарскому инвестиционному фонду QIA и швейцарскому нефтяному трейдеру Glencor.
    Однако, несмотря на описанные потери во владении активами, российский нефтяной сектор, как мы видим, суммарным давлением кризиса и санкций вовсе не дезорганизован и не разрушен. Более того, и Соглашение с ОПЕК, и запуск платформы торговли фьючерсами на Urals показывают, что Россия не только успешно сопротивляется внешнему давлению, но и действует на глобальном нефтяном рынке достаточно наступательно.
    Цены на нефть резко поднялись уже с ноября, в момент объявления о заключении Соглашения, и после этого колеблются в диапазоне 54–57 долл./барр. по бенчмарку Brent. Но при этом обращает на себя внимание новая спекулятивная тенденция в мировой игре на нефтяных фьючерсах.
    С декабря всё больше спекулянтов «столбят» во фьючерсах позиции на повышение цен. Обращает на себя внимание тот факт, что растущее число долгосрочных контрактов заключается в ценовых диапазонах 60–80 долл./барр. Более того, немало контрактов заключается по ценам до 100 долл./барр.!

    Конечно, подобные ценовые ожидания, скорее, исключение. Но, тем не менее, аналитические службы большинства корпораций и мировых агентств с начала 2017 года уже не сомневаются в том, что Соглашение с ОПЕК способно кардинально балансировать спрос и предложение на глобальном нефтяном рынке и поднять цены.
    Еще в ноябре–декабре 2016 года и Международное энергетическое агентство, и Администрация энергетической информации США, и аналитики ведущих банков прогнозировали достижение глобального баланса спроса и предложения нефти на III–IV кварталы 2017 года или даже на вторую половину 2018 года. Сейчас же большинство прогнозов утверждает, что баланс мирового нефтяного рынка будет достигнут уже в первой половине 2017 года.
    При этом всё реже звучат утверждения о том, что при новых, достаточно высоких, ценах на нефть сланцевая нефтедобыча в США «выстрелит» настолько быстро и мощно, что перекроет снижение добычи стран—членов Соглашения с ОПЕК. Всё меньше аналитиков верит в то, что «сланец» вновь создаст на рынке большое избыточное предложение, и уже во второй половине 2017 года снова опустит нефтяные цены в диапазон 35–45 долл./барр.

    В связи с этим отметим, что в последние полгода в США быстро растет число установок, ведущих буровые и подготовительные работы на «сланцевых» нефтяных месторождениях. Их число, по данным аналитической компании Baker Hughes, с летнего минимума 2016 года в 316 единиц — выросло к середине января 2017 года до 551 единицы. Но при этом рост добычи нефти на американских «сланцах» оказался очень скромным, не более 150 тыс. барр./день. Основной прирост производства нефти в США за этот период (около 350 тыс. барр./день) приходится на шельфовые проекты.
    Ряд аналитиков утверждает, что на большинстве новых «сланцевых» скважин в Америке еще не завершена подготовка к добыче и что поступления из них нефти нужно ждать еще 4–6 месяцев. Однако Администрация энергетической информации США, EIA, серьезных успехов американских сланцевиков не обещает. В частности, в последнем докладе EIA не повысила, а понизила прогноз роста добычи нефти в Америке. Если в декабре 2016 года на 2017 год прогнозировался рост добычи в 300 тыс. барр./день, то в новом январском прогнозе EIA предполагает рост всего-навсего на 200 тыс. барр./день.
    Глава Международного энергетического агентства Фатих Бироль ожидает от американских сланцев большего. Он считает, что в 2017 году американская сланцевая нефтедобыча может увеличиться на 500 тыс. барр./день, и что это может привести к новому снижению цен на глобальных рынках.

    Но аналитики ряда крупнейших банков, включая швейцарский банк UBS (которые, подчеркнем, отвечают за свои прогнозы деньгами, то есть прибылями клиентов банка в торговле фьючерсными контрактами), на крупные успехи американского «сланца» не рассчитывают. Они, во-первых, оценивают объем нефти, уже ушедший с рынка в результате исполнения Соглашения с ОПЕК, в 1,3–1,5 млн барр./день. Они, во-вторых, не слишком верят в радикальный рост сланцевой добычи в США. И именно поэтому, по прогнозу аналитиков банка UBS, спрос и предложение на глобальном нефтяном рынке могут сбалансироваться уже в течение первого квартала 2017 года.
    Тем не менее, пока можно констатировать, что на мировых торговых площадках цены на нефть «почти застыли» на уровнях 55–57 долл./барр. по североморскому сорту Brent и 52–54 долл./барр. по североамериканскому сорту WTI. Причем немало аналитиков считают, что цены застыли в ожидании того, какие воздействия на мировой нефтяной (и энергетический в целом и, шире, инвестиционный) рынок будет оказывать новая американская администрация президента Дональда Трампа.

    Уже в своей предвыборной программе Трамп уделял энергетике, включая сектор нефтедобычи, очень большое внимание. Так, в частности, в начале избирательной кампании Трамп заявил, что намерен «освободить от пут национальную нефтяную промышленность». Причем конкретные планы в этой сфере, обнародованные претендентом на пост нового президента США, оказались вполне «революционными» и были объявлены одним из его программных приоритетов.
    Эти планы сжато изложены в документе, который появился на сайте президентской администрации уже 20 января 2017 года, — подчеркнем, всего через несколько часов после инаугурации Трампа.
    Документ сообщает, что «Администрация Трампа будет поддерживать революционную разработку шельфовой нефти и газа, чтобы создать рабочие места и благосостояние миллионам американцев. Мы должны воспользоваться резервами шельфовой нефти и газа, которые оцениваются в $50 триллионов. Мы будем использовать доходы от добычи, чтобы восстановить наши дороги, школы, мосты и общественную инфраструктуру. Более дешевая энергия также улучшит состояние нашей сельскохозяйственной отрасли. Администрация Трампа будет сторонницей технологии чистого угля и возрождения американской угледобывающей индустрии, которой долгое время причиняли вред».

    Далее, в документе подчеркивается, что «развитие собственной добычи полезных ископаемых является вопросом национальной безопасности США. Президент Трамп нацелен на достижение энергетической независимости от ОПЕК и любых других наций, враждебных по отношению к нашим интересам».
    Наконец, в документе указывается, что «Президент Трамп будет стремиться к устранению вредных и ненужных программ, таких как Климатический план и Закон о водных источниках США. Снятие этих ограничений сильно поможет американским рабочим и увеличит объем заработных плат более чем на $30 миллиардов за следующие 7 лет».

    Отметим, что Трамп (видимо, уже хорошо осведомленный об ограниченных перспективах развития американской сланцевой нефтедобычи) о сланцевой нефти в своих выступлениях практически не упоминает. Трамп, прежде всего, делает акцент на форсированной разработке нефтяных месторождений на американском шельфе и континентальных участках.
    Подчеркнем, что в этих своих планах Трамп вступает в фундаментальное противоречие с теми финансовыми транснациональными группами, которые инициировали и вели рассматриваемую в нашем исследовании глобальную нефтяную игру. Напомним, что эти группы, интегрированные в элитный базис поддержки администрации Барака Обамы, делали ставку на постепенный захват контроля над нефтью крупнейших нефтедобывающих стран, то есть ориентировались на вывод своих инвестиций (и создаваемых за счет этих инвестиций рабочих мест) из США.
    Для Трампа, который считает необходимым возврат в США инвестиций национальных компаний и создание на национальной территории большого количества новых высокооплачиваемых рабочих мест, этот подход категорически неприемлем. Но верно и обратное: подход Трампа совершенно неприемлем для групп поддержки Обамы. И потому идея Трампа о возобновлении разрешений на отработку месторождений нефти на американском шельфе встретила жесткое противодействие со стороны уходящего Обамы.

    Основные разведанные нефтяные запасы США — по ряду оценок, не менее 70–80 млрд барр., — сосредоточены в шельфовых месторождениях, прежде всего в Арктике, вокруг Аляски. Однако разработка американского приполярного шельфа несколько раз за последние десятилетия частично или полностью «замораживалась» как из-за двух крупных разливов нефти (авария танкера и прорыв нефтепровода), так и по причине высокой себестоимости сырья из приполярных месторождений. Решимость Трампа прервать эту тенденцию связана, в первую очередь, с намерениями резко увеличить инвестиции и трудовую занятость в национальной нефтяной отрасли.
    Но 20 декабря 2016 года президент США Барак Обама и премьер Канады Джастин Трюдо выпустили совместное заявление о практически полном запрете добычи нефти и газа на всех принадлежащих США и Канаде участках шельфа Чукотского моря и моря Бофорта вблизи Аляски, в Тихом и Северном Ледовитом океанах. Запрет объясняется повышенными экологическими рисками разработки нефти в приполярной зоне и требованиями охраны окружающей среды.

    Особенность решения Обамы состоит в том, что его указ опирается на американский закон 1953 года, дающий президенту США полномочия блокировать передачу корпорациям прав на разработку шельфовых месторождений. Причем по упомянутому закону соответствующий указ президента не может быть отменен аналогичным указом его преемника в течение пяти лет.
    Знаменательно здесь то, что на американском шельфе района Прадхо-Бэй в море Бофорта находится крупнейшее нефтяное месторождение с совокупным потенциалом добычи около 7 млрд барр., на котором еще в 1988 году добывалось около 2 млн барр./день нефти. Для ее доставки на юг Аляски был специально построен сложнейший нефтепровод длиной около 1300 км. Это месторождение к нынешнему времени разработано не более, чем наполовину, но добыча на нем была остановлена в 2007 году из-за утечки из нефтепровода и необходимости его ремонта.
    Знаменательно и то, что указ Обамы о запрете добычи в приполярной зоне вышел буквально через два месяца после того, как компания Caelus Energy объявила об открытии в заливе Смита на шельфе Аляски нового крупного месторождения нефти с предполагаемыми извлекаемыми запасами около 2,5 млрд барр.

    В итоге сейчас добыча нефти на шельфе США фактически разрешена только в Мексиканском заливе
    Соответственно, команде Трампа для разблокирования разработки шельфовых месторождений придется приложить немалые и непростые усилия.

    Вторая крупная позиция энергетического плана Трампа, непосредственно связанная с первой, — существенное ослабление экологических «тормозов», осложняющих и удорожающих разведку и добычу углеводородов в США. А именно, снятие ряда «запретительных» ограничений на добычу нефти, газа, угля на федеральных землях, а также — главное! — отмена участия США в важнейшем детище Обамы, в заключенном год назад глобальном Парижском климатическом соглашении.
    Трамп считает мифами (и, признаем, имеет для этого весомые основания) заклинания экологов о грядущем неизбежном глобальном потеплении, вызванном выбросами в атмосферу двуокиси углерода. И потому Трамп намерен не только вывести Америку из Парижского соглашения по сокращениям выбросов парниковых газов, но и прекратить американское финансирование так называемых климатических программ ООН.

    Новый президент США считает, что экономия корпораций в результате снятия этих «экологических тормозов» даст возможность нарастить инвестиции в американской топливной и перерабатывающей промышленности, резко увеличит налоговые поступления от этих отраслей, а заодно создаст в них несколько сотен тысяч новых рабочих мест. По оценкам команды Трампа, отказ США от Плана действий в области климата позволит национальным корпорациям в сфере добычи и переработки углеводородов освободить для этих целей финансовые ресурсы в объеме примерно $4,5 млрд в год.
    Многие аналитики убеждены, что эти планы получат очень активную поддержку большинства американских нефтегазовых «грандов». И что в этом смысле «знаковым» является привлечение Трампом в свою команду на роль госсекретаря Рекса Тиллерсона, который до сих пор занимал должность исполнительного директора крупнейшей мировой нефтегазовой корпорации «Эксон Мобил».

    Однако пока никуда не делись проблемы, которые трехлетний ценовый кризис принес тем самым крупнейшим американским нефтегазовым корпорациям, которые призваны возглавить «новый нефтяной курс Трампа». Одна из ключевых проблем — огромный долг, накопленный в кризисе этими корпорациями и резко ограничивший их инвестиционный потенциал. По оценке агентства Bloomberg, чистый долг пяти корпораций — лидеров американской «нефтянки» за последние три года увеличился вдвое и превысил $200 млрд.
    Некоторые эксперты считают, что выросшие цены на нефть позволяют этим корпорациям перейти в зону прибыльности бизнеса и даже начать сокращать долги. Однако даже в этом случае крупный инвестиционный потенциал для развития очень затратных шельфовых проектов вряд ли появится у американских нефтяников достаточно быстро.

    Впрочем, вряд ли быстро появится (если появится) и нормативная база, обеспечивающая разработку американских шельфов. Напомним, что для подготовки и принятия соответствующего законодательства команде Трампа придется преодолевать весьма сильное сопротивление очень влиятельных групп в Конгрессе.
    Помимо этого, сейчас немало аналитиков гадают, в чью пользу прошедшей осенью начал играть Американский институт нефти API — в пользу программы Трампа, или всё же в пользу ее противников из лагеря Обамы–Клинтон, интегрированных в обсуждаемую в данном исследовании глобальную нефтяную игру.

    В ноябре 2016 года вышел доклад API, который немало экспертов оценили как скандальный.
    Этот доклад впервые за много лет фактически «экологически реабилитирует» сланцевую добычу нефти и газа. В нем — в явном противоречии с множеством ранее опубликованных авторитетных исследований — утверждается, что проппант, который закачивают в скважины при гидроразрыве пласта якобы с подземными и грунтовыми водами не смешивается и, значит, их не отравляет. И что якобы при соблюдении технологий — метод гидроразрыва на сланцевых месторождениях экологически абсолютно безопасен.

    Большинство аналитиков склонны считать, что данный доклад API все-таки направлен против программы Трампа. С одной стороны, он вроде бы поддерживает «антиэкологический» пафос Трампа. Однако он одновременно сохраняет и даже укрепляет возможности противников Трампа создавать (за счет управления сланцевой добычей при помощи финансовых рычагов кредитов, страхования и спекуляций) долговременные понижательные ценовые тренды на нефтяном рынке. То есть фактически торпедировать инвестиционный базис программы Трампа.
    Завершая исследование, считаю необходимым подчеркнуть, что финансово-олигархические игроки, которые инициировали и проводят рассматриваемую нами в данном исследовании глобальную нефтяную игру, далеко не подавлены. Как мы показали ранее, они несколько ослаблены. И они, конечно же, в какой-то мере теряют свои возможности в связи с выборной победой Трампа.
    Однако эти игроки пока еще вполне способны задействовать все рассмотренные ранее в нашем исследовании механизмы управления нефтяным мировым рынком. А эти механизмы, напомним, включают и целенаправленные биржевые спекуляции, и финансирование игры трейдеров на рынке физической нефти, и негласное влияние на рейтинговые агентства и аналитические службы, и «продавливание» прогнозов рынка через специализированные и массовые СМИ. Кроме того, разумеется, никак нельзя сбрасывать со счета влияние этих игроков на принятие решений в палатах Конгресса США.

    Потому нужно учитывать, что эти глобальные игроки вполне способны продолжить игру по своему плану:
    торпедируя исполнение «энергетической» программы администрации Трампа;
    создавая на рынках нефти хаотизирующие спекулятивные «медвежьи» или «бычьи» тренды»;
    продолжая «додавливать» конкурентов на глобальном нефтяном рынке и скупать их активы;​
    — наконец, продолжая или даже усиливая обсужденную нами ранее глобальную игру на подавление независимого государственного финансово-инвестиционного потенциала крупных нефтедобывающих стран, то есть игру на наращивание их экономической зависимости от целей частно-корпоративного, прежде всего транснационального, бизнеса. Такую игру, которая неуклонно приближает все ветви власти в странах-объектах атаки к полной экономической (а значит, и политической, и в целом государственной) недееспособности.
    И здесь я считаю необходимым особо подчеркнуть, что в соответствующем списке стран-объектов атаки в конечном итоге вполне могут оказаться и сами США.

    Изложенное показывает высокую вероятность того, что мы — уже в близком будущем — станем свидетелями продолжения глобальной нефтяной (а на деле — фактически миропреобразующей) игры.
     
    #59
    dok и tOmbovski volk нравится это.
  21. Stirik

    Stirik Воин бога

    Репутация:
    1.678.603.486.387
    Stirik, 2 янв 2018
    [​IMG]

    Надежды наших заокеанских партнеров на коллапс нефтяных цен в 2018 году получают удар за ударом. После того как штатовские деловые СМИ опубликовали информацию о том, что американские инвесторы в сланцевые компании перешли на сторону ОПЕК и России, главная надежда на обрушение нефтяных цен сместилась в политическую сферу. Предполагалось, что если сланцевики подвергнутся серьезному политическому или административному давлению и снова начнут заливать рынок дешевой нефтью, несмотря на собственные убытки, то произойдет повтор ценовой катастрофы 2014 года.

    Однако эксперты, опрошенные агентством Bloomberg, пояснили, что "Боливар не выдержит двоих", в смысле "сланца не хватит на всех": даже если включить на полную мощность американскую сланцевую добычу, она не сможет компенсировать дефицит нефти на рынке. В некотором смысле США пали жертвой успеха собственной информационной кампании. Напуганные "сланцевой революцией" мировые нефтяные гиганты резко сократили инвестиции в разведку новых месторождений, и сейчас на рынке постепенно образуется структурный дефицит, для преодоления которого потребуется как минимум несколько лет высоких цен.
    По данным консалтингового агентства Rystad Energy, истоки структурного дефицита выглядят следующим образом: количество открытых месторождений в 2017-м стало минимальным за всю историю наблюдений, и новые разведанные запасы нефти "компенсировали" только 11% от добытой нефти в этом году. По оценкам канадской нефтяной компании Suncor Energy Inc., которую цитирует Bloomberg, уже через год, несмотря на рост сланцевой добычи, на мировом нефтяном рынке сформируется дефицит предложения. Как известно, недостаточное предложение всегда приводит к росту цен.
    Дополнительным фактором риска для сланцевой индустрии и поводом для оптимизма участников сделки "ОПЕК + Россия" является тот факт, что официальные данные о доступных запасах сланцевой нефти в США и перспективах ее добычи могут оказаться завышенными и сильно отличаться от реального положения дел. Это не слухи или конспирология, а сухая оценка уважаемого американского исследовательского центра Массачусетского технологического института (MIT).

    Исследователи института указали на то, что американские власти во всех своих прогнозах исходят из фантастически оптимистичных оценок будущих технологических улучшений методов добычи, в то время как в реальности значительная часть роста "эффективности" сланцевых компаний связана с тем, что они были вынуждены работать только на самых удобных, доступных и продуктивных участках своих месторождений. Эту ситуацию можно сравнить с булочкой с изюмом. Американские сланцевики несколько лет "выковыривали изюм", и на основании этого опыта государственная статистика Штатов фактически утверждает, что "вся булочка состоит из изюма и вообще дальше будет только вкуснее". Сейчас выясняется, что, во-первых, "изюм" почти закончился, а, во-вторых, оставшейся "булки" явно не хватит, чтобы накормить всех голодных.
    Даже исходя из самых оптимистичных оценок перспектив американского сланца, Международное энергетическое агентство заявило, что перед сланцевой индустрией США будет стоять "обескураживающая задача" в 2018 году. Если исследователи MIT правы в своих пессимистичных оценках перспектив американского сланца, то его задача в плане заполнения нефтяного рынка превратится из "обескураживающей" в "невозможную".
    Крупные нефтяные компании уже не хотят инвестировать миллиарды долларов в рискованные мегапроекты из-за горького опыта прошлых лет. Для того чтобы эта ситуация изменилась, потребуется длительный период высоких цен. По мнению Адама Ватероуса, руководителя канадского инвестиционного фонда Waterous Energy Fund, которого цитирует агентство Bloomberg, для возобновления инвестиций в нефтяные мегапроекты потребуется, чтобы цена на нефть достигла 80 долларов за баррель и оставалась на этом уровне в течение двух лет. Более того, даже в случае такого резкого роста цен восстановление добычи может занять целое десятилетие, потому что мегапроекты, особенно на морском шельфе, требуют много времени от инициации проекта и до начала добычи.

    Текущий уровень цен явно недостаточен для восстановления докризисного уровня инвестиций. По оценкам Bloomberg Intelligence, в 2018 году инвестиционные затраты нефтедобывающих компаний вырастут на 4,5% и достигнут 261,6 миллиарда долларов, однако эта сумма составит всего лишь чуть больше половины расходов 2013 года, которые находились на уровне 495,9 миллиарда долларов. Некоторые нефтяные компании, такие как Pioneer Natural Resources Co., Parsley Energy Inc. и Newfield Exploration Co., вообще отказываются увеличивать добычу и расходы на поиск новых месторождений, несмотря на рост цен на нефть.
    В этих условиях растут шансы на то, что долгосрочная ставка российских властей на превращение России в мировую энергетическую сверхдержаву принесет серьезные доходы уже в среднесрочной перспективе. Это не значит, что развитие других отраслей экономики будет остановлено, но, наоборот, даст возможность направить на модернизацию российской экономики дополнительные ресурсы.
    В среде так называемого креативного класса есть дурная привычка презрительно сравнивать Россию с "мировой батарейкой", указывая на предполагаемую низкую доходность и низкую технологичность такого позиционирования. Оставляя за скобками тот факт, что Россия — это гораздо больше, чем просто "мировая батарейка", стоит отметить, что современная нефтедобыча, газодобыча и атомная энергетика — очень высокотехнологичные отрасли, требующие серьезных инвестиций и серьезного уровня компетенций. Помимо этого, если продолжить метафору "батарейки", то нельзя не сказать, что даже самый высокотехнологичный гаджет, если из него вынуть батарейку, просто перестает работать. Практика показывает, что влияние на энергетическом рынке всегда в той или иной мере конвертируется в экономическое и геополитическое влияние, а наступающий год в очередной раз покажет, насколько выгодно быть "мировой батарейкой", если уметь правильно использовать собственный потенциал. Россия однозначно умеет правильно реализовывать свои возможности.

    [​IMG]
     
    #60
    tOmbovski volk и dok нравится это.
Загрузка...